Глава 1. Номер семнадцать
Пахло горелым воском и страхом. Моим страхом, я теперь умела его различать.
За те дни, что я прожила в долговом доме на Пекарной, я выучила запахи лучше, чем таблицу умножения. Хлорка в коридоре. Мокрая шерсть от надзирателей, которые не давали себе труда перекидываться полностью и ходили с волчьей желтизной в глазах. Кислая сладость дешевого вина по вечерам. И вот этот, свой собственный: холодный, металлический, где-то под языком.
Зал аукционного дома «Серебряный кулак» был похож на театр, но публика здесь не аплодировала, она торговалась. Ряды кресел из темного дерева, хрустальные люстры, отбрасывающие холодный голубоватый свет, бархат на перилах балкона. Все выглядело слишком респектабельно для того, чем занималось.
Я стояла за кулисами и считала свои вдохи. Раз. Два. Три.
На запястье у меня болталась деревянная бирка на бечевке. Цифра семнадцать была выжжена, а не написана: чернила стираются, а огонь нет. Мне объяснили это в первый день, когда бирку надевали, и объяснили доброжелательно, как объясняют правила игры ребенку.
Восемь дней назад я варила суп.
Обыкновенный суп, с перловкой, в кастрюле с отбитой эмалью на боку, в нашей квартире на Третьей Дубовой. Мама умерла в феврале, дом остался, счета остались, я работала в пекарне через квартал и считала, что худшее уже позади. Потом в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали, костяшками, три раза, ровно.
Судебный пристав был вежливый, в очках, с папкой под мышкой. Он спросил, я ли Рея Артемовна Соколова. Я сказала, что я, и что отчество у меня в паспорте другое, потому что отца в свидетельстве не было. Он посмотрел бумагу и сказал, что теперь есть. Что установлено родство. Что Артем Соколов, оборотень, бета Серебряной Стаи, умерший двенадцать лет назад, оставил после себя непогашенный долг в тридцать семь тысяч золотых, а по Кодексу Стаи долг крови переходит к ближайшему родственнику по крови.
Я сказала, что я человек и Кодекс Стаи на меня не распространяется.
Он поправил очки и ответил, что распространяется на кровь, а не на паспорт.
Суп я так и не доела.
За кулисами было тесно и очень тихо. Нас поставили в очередь вдоль стены, восемнадцать человек, все девушки и женщины, кроме двоих мужчин в конце. Распорядитель ходил вдоль строя и поправлял на нас одежду, как поправляют скатерть перед приходом гостей: воротник туда, прядь сюда, подбородок выше.
Дарья стояла передо мной.
Я знала ее уже пять дней. Нас привезли в один фургон из разных долговых домов, и она первые сутки не сказала ни слова, а на вторые вдруг заговорила и не могла остановиться. Ей было двадцать. Долг по наследству от бабки, восемнадцать тысяч, история глупая и обыкновенная: бабка взяла ссуду у стаи на лечение, лечение не помогло, ссуда осталась. У Дарьи были тонкие запястья и привычка обкусывать заусенцы до крови.
Она спросила меня в фургоне, что делают с купленными.
Я сказала, что по Кодексу купивший получает право на труд и обязанность содержать, а все остальное запрещено статьей девятой. Я не стала добавлять, что читала эту статью четыре раза и что слово «остальное» там расписано на две страницы, и что две страницы запретов пишут только там, где эти запреты нарушают.
Дарья тогда кивнула и сказала: значит, повезет, если купит кто-нибудь старый.
— Номер шестнадцать, Дарья Евсеева, долг по наследству, восемнадцать тысяч золотых, — бесстрастно объявил ведущий. — Торги начинаются от пяти тысяч.
Дарья прошла мимо меня. Она не смотрела по сторонам, смотрела в пол. Я бы тоже смотрела в пол, но почему-то не могла. Упрямство было единственным, что мне досталось в наследство от отца, которого я не помнила.
— Держись, — шепнула я ей вслед.
Она не обернулась.
Я слышала, как ведущий читает ее опись. Возраст. Рост. Вес. Образование. Слово «навыки», за которым шло «шитье, уход за птицей». Ее раздавали по частям, и каждая часть звучала дешевле целого.
Первая ставка прозвучала через четыре секунды.
Я знала, что так не бывает. За пять дней в фургоне и в предзальной комнате я успела наслушаться, как это устроено: сперва долгая пауза, потом кто-то нехотя дает стартовую цену, потом мнутся, потом набавляют по пятьсот. За четыре секунды не успевают даже поднять голову от каталога.
Вторая ставка прозвучала сразу за первой. Третья перекрыла на три тысячи.
Через двадцать секунд зал зашумел. Потом утих. Значит, продали.
Я стояла и слушала свое сердце. Оно билось не быстро, а как-то криво, с пропусками, будто спотыкалось о каждый третий удар.
— Рея Соколова.
Это мое имя. Я сделала шаг вперед.
Свет ударил в лицо. Я зажмурилась на секунду, потом разлепила веки и посмотрела прямо перед собой: на темные ряды, на блестящие глаза, на сжатые кулаки на подлокотниках. Сотня оборотней разных стай, собравшихся купить чужую жизнь в рамках Кодекса. Законно. Официально. С гербовой печатью.
Пол сцены был выстлан чем-то шершавым, чтобы не скользили ноги. Я запомнила эту заботу. Она была страшнее всего остального.
— Номер семнадцать, Рея Соколова, двадцать два года, долг по наследству отца, тридцать семь тысяч золотых. — Голос ведущего не дрогнул. — Образование: базовая магическая школа, уровень Пустой. Навыки: кулинария, чтение карт, базовый травяной сбор. Торги начинаются от восьми тысяч.
Пустой.
Они даже в объявление включили это слово. Единственный человек в зале без капли стайной магии. Даже не полукровка, просто ноль. Наследство матери-человека победило наследство отца-оборотня, о котором никто не удосужился меня предупредить до того, как пристав постучал в дверь.
В школе меня проверяли трижды. Сначала в семь лет, потом в двенадцать, потом в шестнадцать, перед выпуском. Женщина в белом халате прикладывала к моему запястью холодный костяной щуп и смотрела на шкалу, а шкала не двигалась. На третий раз она сказала коллеге, не понижая голоса: «Ну, тут даже фона нет, чистая доска». И записала в карточку: уровень Пустой, стабильно.
Я тогда пришла домой и спросила у мамы, бывает ли, что магия просыпается позже.
Мама чертила карту. Она работала для геологов, тушь, калька, тонкое перо. Она не подняла головы и сказала: у тебя все на месте, Рея. И через полминуты, все так же не поднимая головы, добавила: и никогда никому не рассказывай, если что-нибудь почувствуешь.
Я не поняла тогда. Я и теперь еще не понимала, но фраза лежала во мне как камень в ботинке.
— Восемь тысяч, — произнес кто-то в третьем ряду.
— Девять.
— Одиннадцать.
Я старалась не смотреть на тех, кто называл цифры. Один раз встретилась взглядом с пожилым оборотнем с тяжелой золотой цепью. Он сидел в третьем ряду, крупный, с широкой красной шеей, и смотрел на меня как на скот на ярмарке, оценивающе, без малейшего интереса к тому, что у меня внутри. Рядом с ним, чуть позади, сидел худой человек с планшетом и что-то отмечал каждый раз, когда звучала новая цифра. Я отвела взгляд.
— Пятнадцать тысяч!
Торги шли быстро. Слишком быстро для девочки с нулевой магией. Восемнадцать за Дарью, у которой хотя бы шитье и птица. За меня уже пятнадцать, а я не умею ничего, кроме как варить суп и читать карты.
Что им во мне нужно, я боялась даже думать.
— Восемнадцать.
— Двадцать одна.
Пожилой с цепью поднял два пальца, и человек с планшетом рядом с ним что-то быстро дописал.
— Двадцать три тысячи, — сказал ведущий, — от господина в третьем ряду. Двадцать три раз.
Я успела подумать: вот и все. Я успела представить себе его руку с короткими пальцами на моем плече и то, как я буду жить с этим представлением остаток жизни.
— Двадцать четыре тысячи, — произнес голос из дальнего ряда.
Тихий. Почти спокойный. Но зал мгновенно замолчал.
Я подняла взгляд и впервые посмотрела туда, откуда прозвучал этот голос.
Он сидел в последнем ряду. Один, хотя рядом с ним свободно разместились бы еще трое. Высокий, темноволосый, в сером костюме без галстука, с закатанными по локоть рукавами. Никакой золотой цепи. Никаких знаков стаи, кроме тонкого серебряного браслета на запястье. Он смотрел не на меня, смотрел на ведущего, и в этом была какая-то особая наглость: настолько уверен в победе, что даже не считает нужным следить за соперниками.
Кто-то в первых рядах обернулся на него и тут же отвернулся обратно, слишком быстро.
— Двадцать пять, — нервно бросил пожилой с цепью.
— Сорок тысяч, — сказал тот, в сером. Ровно, как называют погоду за окном.
Тишина растеклась по залу, как холодная вода.
Даже ведущий сбился. Он посмотрел в свои листы, потом на дальний ряд, потом снова в листы, будто там могло быть написано, что делать в таком случае.
Пожилой с цепью медленно повернулся всем корпусом назад. Я видела его затылок и как на этом затылке напряглась кожа.
— Сорок, — повторил он с расстановкой. — За Пустую.
— Я слышу свою ставку, — отозвался человек в сером. — Повторять не надо.
Ведущий выждал положенные тридцать секунд. Никто больше не поднял руки. Человек с планшетом наклонился к уху пожилого и что-то сказал, коротко, и пожилой едва заметно качнул головой.
— Продано. Корнел Вершин, лидер Серебряной Стаи. Цена, сорок тысяч золотых.
По залу прошел шорох, и в этом шорохе было слово, которое повторили несколько раз. Слово было «зачем».
Он встал. Невысокий поклон, вежливость, не покорность. Потом поднял взгляд, и наши глаза встретились.
У него были серые глаза. Почти серебряные. И в них не было ни жадности, ни торжества, ни того оценивающего прищура, которым смотрел на меня пожилой с цепью. Там было что-то другое. Что-то похожее на узнавание, хотя мы никогда не виделись. Я не успела разобрать, потому что он опустил взгляд и двинулся к выходу, будто дожидаться, пока мне оформят бумаги, ниже его достоинства.
Помощник ведущего подошел ко мне с планшетом. Протянул стилус.
— Подписывайте. Договор найма-замещения на срок погашения долга. Стандартный Кодекс, статья девятая.
Я взяла стилус. Рука не дрожала. Почему-то именно это показалось мне самым важным, что рука не дрожала.
Я прочитала первую страницу. Помощник переступил с ноги на ногу.
— Все читают только первые три строки, — сказал он.
— Я не все.
В графе «основание требования» стояло: долговое обязательство наследственного характера, реестровая запись от седьмого числа. Я посчитала в уме. Седьмое число было девять дней назад. Мой отец умер двенадцать лет назад, а требование о его долге внесли в реестр девять дней назад.
— Тут ошибка, — сказала я. — Дата.
— Тут не бывает ошибок, — ответил помощник и посмотрел куда-то мимо меня, за мое плечо, коротко и просительно, как смотрят на человека, который может подтвердить, что все в порядке.
Я обернулась. За моим плечом никого не было. Только пустой служебный коридор и дверь в конце.
Я поставила подпись.
Помощник срезал ножницами бечевку с моего запястья и бросил бирку с цифрой семнадцать в жестяной ящик, где уже лежало шестнадцать таких же. Потом мне выдали лист с копией договора, сложенный вчетверо, и повели через боковую дверь.
Коридор был узкий, с зеленоватыми стенами и лампами в решетках. Мы прошли мимо приоткрытой двери с табличкой «Расчетная», и я услышала голос, который узнала сразу, потому что за последние двадцать минут он назвал шесть цифр подряд.
— Четверых грузи как есть, — говорил пожилой с цепью. — Шестнадцатую посади отдельно, она мелкая. Фургон уйдет до полуночи, без описи, по путевой.
Другой голос, суховатый, тот самый, с планшетом:
— Опись положено сдать в Палату в трехдневный срок.
— Сдашь через неделю, задним числом. И вот еще. Узнай мне все про Вершина-младшего. Все, слышишь. Кто у него в Совете сидит, кто с кем ест, кто кому должен. Сорок тысяч за пустышку не платят.
— Он мог просто перебить вам цену из принципа. Стаи не дружат.
— Он не знает слова «принцип», он считает. — Пауза. Что-то стукнуло, как ставят на стол тяжелый стакан. — Он знал, за что платит. Значит, и я узнаю.
Мой конвоир кашлянул и придержал меня за локоть, разворачивая к выходу. Дверь «Расчетной» закрылась.
На улице шел дождь, и у крыльца стояли две машины: черный фургон без окон, в который заводили девушек, и низкая темная машина с работающим мотором, к которой повели меня.
Дарью я увидела в последний раз через мокрое стекло фургона. Она сидела с краю, одна, отдельно от остальных, как и было велено, и смотрела в пол.
Я села в машину, и только тогда, когда дверь мягко щелкнула и отрезала дождь, я поняла, что за все это время так и не спросила, чего он хочет взамен.