Глава 8. Кривой Зуб

Корнел взял лист двумя пальцами за уголок, как берут вещь, на которой могут остаться следы.

Он читал стоя, в утреннем сером свете, и я смотрела на его лицо снизу вверх, с края ямы, и считала. На слове «останки» дрогнула челюсть. На слове «погребение» ничего. На подписи он перестал дышать секунды на три.

– Это почерк моего отца, – сказал он.

– Твою фамилию носят двое.

– Трое. Есть еще дядя в Палате, он подписывается тремя буквами. – Корнел повернул лист ко мне и провел ногтем над росчерком, не касаясь бумаги. – Смотри на хвост. У отца он идет вниз и вправо, как хлыст. У меня вверх. Я в юности подделывал его подпись на разрешениях, чтобы гонять на его машине, и он меня поймал ровно на этом хвосте.

– Это все, что у тебя есть? Хвост?

– Нет. – Он сложил лист и не отдал. – У меня есть то, что я тогда сидел в этой комнате.

Он сказал это ровно, и я не сразу поняла, что услышала признание.

– В какой комнате?

– В зале Совета. Двенадцать лет назад мне было двадцать четыре, и я был секретарем Совета, потому что сын альфы должен где-то начинать. Секретарь ведет протокол. Дело беты Артема Соколова слушали вечером, оно шло восьмым в повестке, после спора о выпасах. Оно заняло одиннадцать минут. Я это помню, потому что записывал время начала и конца.

Я встала. Ноги затекли, и я оперлась о ствол сливы, и кора была мокрая и шершавая.

– Одиннадцать минут.

– Отец сказал: тело осмотрено, обстоятельства ясны, обряд закрытым кругом. Юрген подтвердил. Хранитель реестра зачитал акт. Голосовали не поднимая рук, кивком, так делают, когда дело считается формальным. – Корнел смотрел мимо меня, в сторону восточной ограды. – Я записал. Я поставил свою подпись как секретарь, под протоколом, не под актом. И пошел домой, потому что через одиннадцать дней должна была умереть моя мать, и все, что не касалось ее, для меня в тот месяц было шумом.

– Ты не спросил, где тело.

– Я не спросил, где тело.

Он наконец посмотрел на меня.

– Двенадцать лет я объяснял себе это горем. Оно даже правда, горе было. Но правда еще и в том, что мне было двадцать четыре и я был трус в той единственной комнате, где имело смысл быть не трусом.

Ветер прошел по саду и стряхнул с яблонь еще несколько гнилых яблок. Где-то у дома залязгало ведро.

– Едем на перевал, – сказала я.

– Да.

Я приготовила три довода и не успела сказать ни одного.

– Ты свободна с утра семнадцатого числа, – сказал Корнел. – Я не могу тебе ничего запретить, я могу только ехать рядом. Но одни мы туда не поедем.

– Почему?

– Потому что если мы вдвоем разроем могилу и найдем ее пустой, это будут наши слова против семи членов Совета. Могилу вскрывают при книжнике и при воеводе, так пишет Кодекс, статья тридцать первая. Тогда это не самоуправство, а розыск.

– Книжник это Тихон Мезень.

– Да.

Я подумала о трех замазанных строках и о том, что Марта сейчас стоит на кухне и слышит каждое слово через открытую форточку.

– Хорошо, – сказала я. – Пусть будет Мезень.

Выехали в девять.

Машин было две. В первой Юрген Тал с двумя своими, во второй мы: Корнел за рулем, я рядом, Тихон Мезень сзади с портфелем на коленях, в теплом пальто и в валяных сапогах, потому что, как он сообщил, на Кривом Зубе в октябре уже лежит снег и он не намерен отморозить ноги ради истории.

Дорога шла вверх серпантином, и предгорья разворачивались подо мной, как та самая карта, которую я неделю назад разложила на столе. Я узнавала: вот распадок, по которому я уходила, вот полоса ольхи вдоль живого ручья, вот галечная коса, светлая даже отсюда.

– Вы хорошо читаете местность, – сказал Тихон с заднего сиденья. – Это редкость.

– Мама научила.

– Знаю. – Он открыл портфель, порылся и достал сложенный вчетверо лист. – Я привез вам вот это. Не отдам, простите, это архивный экземпляр, но показать могу.

Он развернул лист у меня перед лицом.

Карта. Северные выпасы Серебряной Стаи, масштаб мелкий, тушь, тонкое перо. Ручьи прорисованы волосяной линией, каждая осыпь отмечена крапом. В левом нижнем углу, в рамке, стояли три косые черты и цифра одиннадцать.

Я знала эту руку так, как знают почерк собственной матери, потому что это и был почерк моей матери.

– Три черты и номер листа, – сказал Тихон. – Ее личная метка. У нас в архиве двадцать девять ее карт. Ни на одной нет фамилии, только черты и номер. Ваш отец настоял, он говорил, что имя на бумаге это адрес.

Я держала карту двумя руками и не могла отдать обратно секунд десять.

– Тихон Мезень, – сказала я наконец, не оборачиваясь. – Мой отец оставил вам что-то на хранение?

В машине стало очень тихо. Корнел не повернул головы, но я почувствовала, как он весь стал слушать.

– Оставил, – спокойно сказал Тихон.

– Что?

– Понятия не имею.

– Как это?

– Так. – Он сложил карту и убрал в портфель. – Летом, за месяц с небольшим до перевала, он пришел ко мне домой, ночью, и принес межевую книгу. Старую, тысяча восемьсот какого-то года, кожа, застежка. Сказал: положи к своим и не открывай. Отдашь моей дочери, когда она сама придет и спросит. Я спросил, что это. Он сказал: книга. Я спросил, а если она не придет. Он сказал: тогда пусть лежит, книге не тяжело.

– И вы не открыли, – сказала я.

– Госпожа Соколова. – Тихон снял очки и стал протирать их концом шарфа, и в этом жесте было столько усталого достоинства, что мне стало неловко. – Я держу двенадцать тысяч томов. Если я начну открывать то, что мне велели не открывать, мне придется закрыть архив и пойти торговать на рынок. Книга лежит на своем месте. Полка четыре, ряд второй, между межевыми книгами тех же лет. Ее там за двенадцать лет никто не тронул.

– Откуда вы знаете?

– По пыли, – сказал Тихон и надел очки.

Корнел на повороте коротко посмотрел на меня, и в этом взгляде было то, чего я от него еще не видела: он спрашивал разрешения. Не у Тихона. У меня.

Я кивнула.

– Тихон, – сказал Корнел, – после перевала едем в дом Совета. Достанешь книгу при мне, при Юргене и при ней.

– Разумеется, – сказал книжник. – Только имейте в виду, альфа, что если там окажется бумага, то она двенадцать лет лежала у меня, а значит, любой в Совете скажет, что ее туда положил я.

– Скажет, – согласился Корнел.

– Вот и славно, что мы это понимаем заранее.

Он помолчал и добавил другим тоном, будничным, каким спрашивают о погоде:

– Госпожа Соколова, а сны? В прошлый раз вы сказали, что нет.

Я смотрела в окно на летящую вниз ольху.

– Позапрошлой ночью я лежала на белом столе, – сказала я. – Надо мной кто-то держал лампу, и лампа была очень тяжелая. У меня болело левое плечо, а я не могла поднять руку, чтобы его потрогать.

Тихон записывал. Я слышала карандаш.

– А в ту ночь на белом столе лежал Влас, – сказал он. – И лампу над ним держали вы.

– Да.

– Значит, нить идет в обе стороны, – сказал Тихон удовлетворенно, будто ему подтвердили давнюю догадку. – Ингрид под конец не различала, чья боль ее. Это, честно говоря, самое тяжелое в вашем деле. Не расстояние. Не привязка. Вот это.

Корнел молчал всю оставшуюся дорогу, и костяшки на руле у него были белые.

Кривой Зуб оказался не вершиной, а седловиной между двумя скальными зубьями, из-за которых перевал и получил имя. Снег лежал пятнами, серый и зернистый. Ветер шел ровно, без порывов, и от него не было укрытия нигде.

Кладбище стаи было ниже седловины, на южном склоне: полукруг плоских камней, вкопанных стоймя, на каждом три березовых листа и полоса. Их было много, я не считала. Полукруг смотрел вниз, в долину.

Могила моего отца стояла отдельно, метрах в сорока, за кругом, у самой тропы.

– Вышедших не кладут в круг, – сказал Юрген Тал.

Он говорил в первый раз с самого дома. Голос у него был как щебень.

– Их кладут за кругом, лицом к дороге. Чтобы шли мимо и видели.

Камень был меньше остальных и без листьев. На нем стояло только имя и две даты.

Я села на корточки и потрогала буквы. Камень был ледяной.

Артем Соколов. Я произнесла это вслух, тихо, и ветер унес.

– Начинаем, – сказал Корнел.

Копали двое людей Юргена, сменяясь. Тихон достал из портфеля тетрадь, поставил время и стал записывать, а Юрген стоял над ямой, широко расставив ноги, и не смотрел вниз.

Земля шла тяжело, с камнем. На третьем часу лопата стукнула о плоское.

– Есть, – сказал один из копавших.

Это была не домовина. Стая не кладет своих в ящик, я узнала это только там: в горах хоронят под каменной плитой, обернув тело в шкуру.

Плиту подняли на веревках вчетвером. Юрген помогал, и я видела, как у него под курткой разошелся и снова сошелся заживший бок.

Под плитой была ниша, выложенная камнем, аккуратно, по-хозяйски.

В нише лежала шкура. Серая, старая, свернутая в рулон и перетянутая в трех местах бечевой.

Тихон записал время. Юрген перерезал бечеву ножом и развернул шкуру прямо в яме.

Внутри были камни.

Обыкновенные речные окатыши, подобранные по весу, уложенные так, чтобы сверток лежал как тело: длинные внизу, покрупнее там, где грудь, мельче к ногам. Кто-то делал это внимательно и не спеша.

Никто не сказал ни слова.

Я стояла на краю ямы, и мне было двадцать два года, и во мне не было ни горя, ни облегчения, а было такое пустое звенящее место, куда и то и другое не помещалось.

– Пиши, – сказал Корнел Тихону, и голос у него сел. – Ниша вскрыта при воеводе и книжнике. Останков нет. Вложение: шкура, бечева, речной камень числом... сколько там.

– Сорок один, – сказал Юрген, посчитав.

Тихон поднял голову.

– Сорок один?

– Сорок один.

Книжник снял очки и постоял так, глядя в яму.

– Ингрид Вершина несла корень сорок один год, – сказал он тихо. – Тот, кто это укладывал, знал, что делает. Это не сокрытие, альфа. Это счет.

В нише, под камнями, у самой стенки, лежало еще одно.

Я увидела его первой, потому что смотрела не на камни, а на щели между ними: так учат читать карту, обращать внимание на пустое.

– Там железо, – сказала я.

Юрген достал.

Нож. Короткий, широкий, с матовым черным лезвием без блеска. Я узнала его раньше, чем увидела клеймо, потому что от него шел тот самый холод, который я неделю назад держала в руках за завтраком.

Три березовых листа и полоса.

– Холодное железо, – сказал Тихон и, не спрашивая разрешения, полез в портфель за лупой. – Так. Клеймо подлинное. Лист о семи жилках, полоса с уступом. Это наша ковка, старая, до раскола.

– Их семь, – сказала я.

– Семь. – Тихон посмотрел на меня поверх лупы. – Вы понимаете, что вы сейчас держите в руках, госпожа Соколова?

– Арифметику, – сказала я. – Семь ножей. Один вот, в могиле, которым мой отец вышел из стаи. Один в доме, которым неделю назад ударили мальчика Власа. Значит, в шкафу дома Совета сейчас должно лежать пять.

– Пять, – подтвердил Тихон и записал.

– А сколько лежит?

Тихон посмотрел на Корнела.

– Опись, которую мне подают на утверждение каждый квартал, – медленно сказал Корнел, – говорит семь.

Ветер прошел по седловине и сдул с бруствера сухую снежную крупу.

– Тогда, – сказала я, – в этой книге, которая двенадцать лет лежит на четвертой полке, написано, кто и когда научился ковать поддельные.

Юрген завернул нож в тряпицу и убрал за пазуху. Потом он вдруг присел на корточки у края ямы, на том месте, где мы стояли все это время, и наклонился к самой земле.

Он нюхал.

Он делал это долго, тремя короткими вдохами и одним длинным, и лицо у него становилось все более озадаченным.

– Альфа.

Корнел подошел. Присел рядом. Втянул воздух.

Я стояла над ними двумя и смотрела, как у мужчины, который меня купил, меняется лицо.

– Что? – сказала я.

– Сюда приходили, – сказал Юрген. – По этому месту ходили, и не один раз. Последний след трехдневный, не старше. Он стоял вот тут, где стоите вы, и стоял долго, ноги грели землю.

– Кто?

– В том и дело, госпожа. – Юрген поднялся, отряхивая колени. – Не знаю. Я в этих горах знаю по запаху четыреста человек. А тут не пахнет никем.

– Как это, не пахнет?

– Пахнет травой, – сказал Юрген. – Горькой. Полынью.

Я почувствовала, как у меня останавливается сердце, и сама не сразу поняла почему.

Корнел выпрямился медленно. Он смотрел на меня, и по его лицу шло что-то, чего он не успевал спрятать: не удивление, а старая, двенадцать лет назад отложенная догадка, которая только что вернулась и потребовала себе места.

– Полынь и вода, – сказал он. – Так уходят от погони, когда за тобой идут по нюху. Полынь на тело, вода под ноги. В этих горах так делал один человек, и он этому научил моих загонщиков.

– Артем Соколов, – сказал Юрген.

– Артем Соколов, – сказал Корнел.

Я посмотрела вниз, в разрытую нишу, где лежали сорок один речной камень, завернутые в шкуру с любовью и счетом.

Земле в этой яме было двенадцать лет.

Запаху над ней было три дня.