Глава 6. Седьмой день

За два часа до того, как уйти, я спустилась в лазарет.

Влас лежал на боку, лицом к стене, и не спал. Я поняла это по дыханию: слишком ровное для спящего, так дышат, когда считают вдохи, чтобы не считать боль. Плечо было замотано в четыре слоя, и сквозь верхний проступало желтое пятно от мази. Витольд говорил, что рана от холодного железа закрывается неделями и что на третий день бывает хуже, чем на первый.

Шел третий день.

— Я знаю, что вы стоите, — сказал Влас, не поворачиваясь. — Вы пахнете полынью.

Я замерла у порога с кружкой в руках.

— Марта вешает ее от моли, — сказала я. — Я разбирала шкаф.

— Да, — согласился он.

И через паузу, все так же в стену:

— Госпожа Соколова.

— Что?

— Ручей на юго-западе очень холодный. Если пойдете по руслу, обувь надо снять и нести в руках. Мокрые ботинки к утру сотрут ноги до крови, а переобуться будет не во что.

В лазарете пахло спиртом, воском и еще чем-то травяным, горьким. Я слышала, как в глубине дома Стеша гремит противнями. Обыкновенный вечер обыкновенного дома, в котором девятнадцатилетний мальчик с дырой в плече объясняет мне, как от него сбежать.

— Влас.

— Я не скажу, — ответил он. — Я вам должен.

— Ты мне ничего не должен. Это я тебе.

— Вы держали лампу. — Он наконец повернул голову, и в свете ночника его лицо было совсем мальчишеским, серым от боли, с закушенной изнутри щекой. — Витольд резал полтора часа, а вы держали лампу и не отвернулись ни разу. Я считал.

Я поставила кружку на табурет и не нашла, что сказать.

— Ботинки нести в руках, — повторил Влас. — И не выходите на берег там, где галечная коса. Выходите раньше, по глине. На косе видно следы.

Он закрыл глаза, показывая, что разговор окончен, и я вышла.

На кухне Стеша заворачивала в холстину хлеб. Не для меня, для утренней смены на выпасах, так она сказала, но сверток положила на угол стола, ближе ко мне, чем к двери, и отвернулась к плите на дольше, чем нужно, чтобы помешать в кастрюле.

Я взяла сверток. Она не обернулась.

В доме, где никто не запирает дверей, оказалось невозможно уйти незамеченной. Меня просто отпускали по одному, молча, каждый своим способом.

Кухонное окно открылось без звука. Петли я смазала маслом позавчера, ложка машинного масла пролежала у меня в рукаве халата все то время, пока Марта пересчитывала банки в кладовой. Я спрыгнула на клумбу, присела и сосчитала до тридцати. Дом молчал. Прожекторы у восточной ограды после нападения развернули в сторону леса, и они оставляли в черноте всю старую сливовую аллею, ведущую к юго-западному углу.

Одежда была натерта полынью до горечи в глазах. Волосы убраны под платок, тоже полынный. В свертке за спиной лежали хлеб, сыр, фляга, карта и нож для бумаги из библиотеки, смешное оружие, но с ним было спокойнее.

Стену я перелезла там, где к ней подходила старая слива. Я приметила это дерево в первый же день, когда Марта водила меня по саду и сказала, что сливу не трогают, ее сажала мать альфы. Ветка лежала на гребне стены, как рука на спинке дивана. Ветка, гребень, прыжок. Приземление вышло жестче, чем я рассчитывала, лодыжку прострелило, но она держала.

И я пошла.

Первый час был самым страшным и самым простым: вниз по распадку, по руслу пересохшего ручья, где камни глушат шаг. Лес стоял черный, чужой и огромный, и каждая хрустнувшая под ногой ветка отдавалась у меня под ребрами. Я шла и повторяла про себя, как молитву, мамино: человек с картой не пленник. Человек с картой не пленник.

Странно было вот что. За неделю я привыкла думать, что боюсь этого леса. А лес просто был. Шумел верхом, пах прелью и близкой водой, и ему не было до меня никакого дела. Не лес меня держал.

К живому ручью я вышла к третьему часу, как и рассчитывала.

Села на камень, стянула ботинки, связала их шнурками и повесила на шею. Вода обожгла ступни так, что перехватило дыхание, и я поняла, что Влас спас мне ноги, а может быть, и больше. Я шла по руслу вниз, спотыкаясь на скользких камнях, пока не перестала чувствовать пальцы. По карте выходило почти два километра. Любой след, любой запах вода уносила за собой.

Галечную косу я узнала издалека, светлое пятно в темноте, и прошла мимо нее еще шагов двести, до глинистого откоса.

Выбралась. Обулась на сухие, окоченевшие ноги. Села на поваленный ствол отдышаться.

И услышала тишину.

Не лесную, та полна звуков. Мертвую. Ни птицы, ни мыши, ни ветра в вершинах. Лес вокруг меня замолчал так, как замолкает толпа, когда в нее входит тот, кого боятся все.

— Полынь, — сказал из темноты голос, который я слышала один раз в жизни и запомнила навсегда. Голос человека с золотой цепью. — Старый трюк. Хороший. От молодых носов спасает.

Они выходили из-за деревьев по одному: четверо, пятеро, семеро. Люди. То есть не люди, конечно, но в человеческой форме, в темном, без единого блика на одежде. Они встали полукругом, и в этом полукруге было отрепетированное терпение загонщиков, которые никуда не спешат, потому что загон уже закончен.

Ставр Гончар вышел последним. Цепи на нем не было. В руках он держал аркан, тонкий, черный, из металла, который не блестел даже там, где обязан был блестеть.

— Седьмая ночь, — сказал он почти одобрительно. — Я ставил на пятую. Ты терпеливее, чем я думал, девочка. Упрямая порода. Соколовская.

— Вы не имеете права, — сказала я.

Голос не дрожал, и я была благодарна своему телу, как благодарят постороннего человека за неожиданную услугу.

— Я собственность Серебряной Стаи. По Кодексу...

— По Кодексу, — перебил он скучно, — должник, покинувший дом покупателя до срока, объявляется беглым. Беглый лот принадлежит нашедшему. Статья одиннадцатая, пункт третий. Мне говорили, ты читала Кодекс. Плохо читала.

Он шагнул ближе, разматывая аркан.

— Мы ждали тебя на этом ручье шесть ночей, наследство. Все бегут по воде. И все выходят на этот берег, потому что другой обрыв. Твою тропу я знал раньше, чем ты нашла свою карту.

Страх поднялся во мне холодной водой, от промерзших ног к горлу. И вместе с ним, откликаясь на страх, как эхо, под кожей запястья проснулось то, другое. Дернулось. Потянулось. По руке, от запястья к локтю, сквозь ткань рукава проступило серебристое свечение, ровное, ветвистое, предательское, как сигнальный огонь на вершине.

Семеро втянули воздух одновременно. Одинаково. Жадно.

— Вот и она, — тихо сказал Ставр. — Сорок лет Красный Овраг хоронит своих детей после первого обращения. Сорок лет наш корень гниет, потому что ваш прадед перекупил носительницу у нашего прадеда. Тоже, к слову, на аукционе. Все возвращается, девочка. Возьмите ее. За руки не хватать, примет только аркан.

Аркан взлетел.

Я не увидела, а почувствовала, как ночь слева от меня взорвалась.

Он вышел из ручья беззвучно, ниже по течению, там, куда никто не смотрел, потому что вода не держит запаха. Серо-серебряный, огромный, мокрый, и глаза его в темноте горели, как два осколка луны, которой этой ночью не было.

Аркан упал в пустоту. Полукруг рассыпался.

— Вершин.

Ставр не испугался, надо отдать ему должное. Только голос сел на полтона.

— Ты вне своей земли. Беглый лот принадлежит нашедшему. Кодекс на моей стороне!

Волк пошел на него тем самым ровным, неторопливым шагом. И на середине шага его смяло, перекрутило, подняло, и на песок ступил человек. Босой, в одних штанах, со свежими рубцами на плече. Корнел Вершин смотрел на Ставра сверху вниз, хотя стояли они на одной земле и Ставр был не ниже.

— Кодекс на твоей стороне, — согласился он спокойно. — Если она лот. Открой реестр аукционного дома, Ставр. Сегодняшним числом. Открой, открой. Твой человек в моем Совете не все тебе рассказывает.

Один из семерых, не сводя с Корнела глаз, вытащил планшет. Свет экрана выхватил его лицо и то, как это лицо вытянулось.

— Альфа... — Он сглотнул. — Лот семнадцать погашен. Долг Артема Соколова закрыт полностью. Дата погашения... — он поднял глаза, — ...утро после аукциона. Семь дней назад. Она не лот. Она свободная. Тут печать Палаты и подпись покупателя об отказе от всех прав требования.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ручей перекатывает камни.

Я смотрела на Корнела. Он не смотрел на меня.

— Ты заплатил сорок тысяч, — медленно сказал Ставр, — и на следующее утро отказался от прав. Зачем?

— Затем, что она дочь Артема Соколова, — сказал Корнел. — Стая не владеет своими. Стая своих защищает.

Он наконец повернул голову ко мне, и в его глазах было то самое, непрочитанное, что я увидела в первый раз через весь аукционный зал.

— Она могла уйти в любой день. В любую сторону. Я просил сорок дней не потому, что держал. Потому что за оградой ее ждал ты.

— Тогда она моя по праву догона! Свободная девка ночью в ничьем лесу...

— Свободная женщина, — сказал Корнел, — под защитой Серебряной Стаи. Тронешь ее, получишь войну, Гончар. Не набег на периметр. Войну до последнего щенка Красного Оврага. Посмотри на меня и скажи, что я торгуюсь.

Ставр смотрел на него долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на меня, и в этом взгляде впервые было не оценивающее равнодушие покупателя, а холодная, терпеливая ненависть проигравшего, который умеет ждать.

— Совет еще скажет свое слово, Вершин. Твой Совет.

Он свернул аркан, аккуратно, кольцо к кольцу, как сворачивают рабочий инструмент, которому найдется применение завтра.

— А ты, девочка, спроси его по дороге домой: кто подписал заявку на твой аукцион? Не мою. Вашу, исходную. Чья подпись стоит под решением продать дочь Соколова? Спроси, спроси. Люблю, когда в доме врага задают вопросы.

Лес проглотил их за минуту.

Мы остались у ручья вдвоем: я, натертая полынью, с ножом для бумаги в рукаве, и альфа Серебряной Стаи, босой на октябрьском песке.

— Ты ранен, — сказала я.

По его плечу, из вскрывшегося рубца, тянулась темная полоса.

— Заживет.

— Ты знал, что я сбегу.

— Я знал, что ты Соколова, — сказал он. — Вы не сидите в клетках. Даже в открытых.

— Ты шел за мной от самого дома?

— От стены.

Он помолчал.

— Ты хорошо шла. Ручей был правильный. И косу ты обошла. Через год я бы тебя не нашел.

Я не сказала ему, чей это был совет. Это было первое, что я в этом доме оставила себе.

Обратно мы шли молча. У сливовой аллеи я споткнулась, лодыжка все-таки досидела свое, и он подхватил меня под локоть. Обыкновенный жест. Но там, где его ладонь легла на мою руку, кожа отозвалась. Не светом на этот раз, теплом. Ровным, глубоким, спокойным, как нагретый за день камень. И на одно короткое мгновение я услышала, не ушами, а всей собой, как где-то рядом, близко, размеренно и тяжело бьется чужое сердце.

Семьдесят три процента перестали быть цифрой на бумаге.

Он отпустил мой локоть сразу же. Быстрее, чем нужно.

У дверей дома он сказал, глядя в сторону:

— Подожди.

Ушел в кабинет и вернулся с конвертом. Старым, пожелтевшим по сгибам, залоснившимся, как вещи, которые много лет носят у сердца.

— Это оставил твой отец. За месяц до перевала. Он пришел ко мне ночью, вне территории. Я тогда не был альфой и не обязан был докладывать Совету. Он сказал: когда моей дочери понадобится правда, отдашь. Не раньше.

Корнел вложил конверт мне в руки.

— Ты спросила, как он умер. Я ответил, что знал. Остальное он ответит сам.

Я поднялась к себе. Села у лампы. Руки не дрожали, пока я вскрывала конверт, и это опять была маленькая победа тела над всем остальным.

«Малышка.

Если Вершин-младший отдал тебе это письмо, значит, все пошло так, как я боялся, и меня не хватило, чтобы это остановить. Прости. Начну с главного, потому что времени у тебя, скорее всего, мало.

Не верь Совету, никому, кроме старой Марты, она человек твоей матери, спроси ее про Третью Дубовую. Не верь бумагам о долге: я не должен Стае ни монеты, долг придумают, чтобы вернуть тебя, и если ты это читаешь, уже придумали. И не верь бумагам о моей смерти, пока своими глазами не увидишь могилу на перевале Кривой Зуб. Бумага в наших горах слушается того, кто платит писарю.

Верь Вершину. Младшему. Не старшему.

И последнее, самое трудное...»

Дальше шли три строки, старательно замазанные чернилами. Не отцовской рукой. Чужой. И чернила выглядели свежими, если чернила вообще умеют выглядеть свежими двенадцать лет спустя.

А под ними стояла отцовская подпись, а под подписью приписка, косая, торопливая, сделанная явно стоя и явно второпях:

«Могила пустая, Рея. Ищи меня там, где

На этом письмо обрывалось.

Я сидела очень долго, не двигаясь, глядя на оборванную строку.

Могилы отца я не видела никогда.

Строки замазал тот, кто держал письмо в руках после моего отца и до того, как оно легло мне на колени. Двенадцать лет конверт пролежал у Корнела Вершина. Значит, либо в его кабинет заходил кто-то еще, либо...

Внизу, в темном доме, скрипнула лестница.

Я задула лампу, взяла со стола нож для бумаги и вышла в коридор босиком.

На третьей ступеньке снизу стояла Марта. В одной руке у нее была свеча, в другой пузырек с чернилами.