Глава 20
Капли тёплые, почти горячие. Они ложатся на щёку, попадают на губы, Артём чувствует их тепло — только тепло, без металлического привкуса. Карина резко оседает на бетон, неловко, всем телом сразу, как падает уже не человек, а то, из чего человек только что ушёл.
В тот же миг Артёма выключает.
По телу проходит электрическая волна — чужая, поднявшаяся откуда-то из затылка и разом разлившаяся по рукам. Кто-то внутри перехватывает управление так резко и грубо, что Артём не успевает даже испугаться. На секунду его просто не становится. Потом ещё на одну.
Вспышка! И он видит из глубины собственной головы, будто сквозь толщу воды, как его руки поднимают пистолет. Ровно, без дрожи, с пугающей уверенностью, которой у самого Артёма давно нет. Ствол неотступно смотрит на Фо.
Время растягивается, но не снаружи, а внутри него. Мир распадается на отдельные кадры, разделённые короткими провалами темноты, словно кто-то листает чужую плёнку и оставляет лишь то, что считает нужным.
Палец ложится на спуск. Собственный палец, который больше ему не принадлежит. Артём смотрит на свою кисть и не узнаёт её, она слишком спокойная, слишком точная, совсем чужая. Сустав мягко сгибается, он успевает подумать «нет», но мысль ничего не меняет.
Выстрел доносится будто издалека, приглушённый, как через подушку. Отдача толкает плечо, гильза вылетает вбок и медленно, почти нелепо кувыркается в воздухе, ловя гранью оранжевый свет терминальных ламп.
Следующая вспышка выхватывает лицо Фо. На нём нет страха, только мгновенное, почти детское удивление. Он смотрит не на ствол, а Артёму в глаза, пытаясь понять, кто именно стреляет из-за них. И, кажется, даже понимает.
Фо дёргается, отступает, что-то кричит, но слова тонут в гуле крови. Тело Артёма шагает за ним, не давая увеличить расстояние, а руки продолжают метко стрелять — раз за разом, размеренно, почти без пауз.
Сам Артём бьётся где-то глубоко внутри, словно запертый в комнате без дверей. Колотит в стены, орёт, что хватит, что Фо уже падает, что всё кончено, но тело его не слышит. Оно принадлежит другому, поэтому Гар-Ин ведёт его руки спокойно и методично: шаг, выстрел, ещё один шаг. Нет ни ярости, ни спешки — только холодная работа, которую непременно нужно довести до конца. От его спокойствия становится страшнее всего.
Когда Фо оказывается на земле, стрельба не прекращается. Руки Артёма продолжают досылать пулю за пулей в грудь, живот, в уже неподвижное тело, будто одной смерти недостаточно. Будто внутри того, кто сейчас держит оружие, открылось что-то такое, чему одной смерти всегда будет мало.
А потом наступает тишина.
Артём обнаруживает себя сидящим на бетоне с горячим пистолетом в руках. Затвор застыл в крайнем положении, магазин пуст, но пальцы всё ещё сжимают рукоять и давят на спуск. Боёк сухо щёлкает в пустоту: раз, другой, третий.
Рядом лежит Фо — вернее, только то, что от него осталось.
Артём с трудом разжимает пальцы, пистолет падает на бетон. Лишь теперь, когда тело возвращается к нему, измотанное, дрожащее и снова непривычно чужое, он понимает, что управление отдали обратно.
Всё уже кончилось, убийство Фо сделали его руками, но не он.
Подняться не получается. Левая нога совсем не отзывается, рука висит мёртвым грузом, перед глазами расходятся светлые круги, терминал на несколько секунд теряет очертания, расплывается грязными пятнами света. Артём стоит на четвереньках, опустив голову, терпеливо ждёт, пока мир снова соберётся. Тело отдают ему всё хуже, каждый раз, выпуская управление, Гар-Ин будто возвращает чуть меньше, чем забрал, словно по дороге из Артёма вынимают очередную деталь и забывают положить на место.
Он сглатывает вязкую слюну и всё-таки поднимается, очень медленно, пережидая дрожь в коленях.
Визуализацию Гар-Ина рвёт помехами сильнее обычного. Контуры перекашивает, часть лица то исчезает, то возникает снова, но стоит он не возле Фо. Он стоит над Кариной и смотрит на неё сверху вниз. В его дёргающейся, распадающейся фигуре есть что-то, чего Артём прежде не видел.
— Мразь… — Голос Гар-Ина садится и срывается. — Даже шанса ей не дал.
Он не отводит взгляда от её лица, пока Артём сквозь вату в голове наконец понимает — это была не попытка спастись и не холодный расчёт. Гар-Ин просто сорвался. Увидел, как рядом умирает человек, который успел стать ему близок, перехватил чужое тело и выплеснул через него всё, что не сумел остановить.
Артём смотрит на мёртвую Карину, но почти ничего не чувствует. Знает, что должен, знает, что когда-то похожая смерть пробила бы его насквозь. Но сейчас внутри ровно и глухо — та же мпиая пустота, что осталась вместо вкуса, запаха и тепла. Её смерть проходит через него, не зацепившись, зато где-то рядом Гар-Ин переживает её так остро, что все ощущается почти физически.
Знакомую чёрную злость поднимают в Артёме не только Фо, кровь и брошенный на бетон пистолет, но прежде всего то, что чужое сознание способно горевать его нервами, чувствовать его телом и распоряжаться им в те мгновения, когда самого Артёма словно вовсе не существует.
Он переводит взгляд на Гар-Ина.
— Ты… идиот…
Гар-Ин не отвечает и продолжает смотреть вниз.
Артём бросается на Гар-Ина, хватает его за горло — за пустоту, помехи, собственное отражение. Пальцы не встречают сопротивления, но тело всё равно напрягается так, будто борьба настоящая.
— Ты убиваешь, когда вздумается. Живёшь, пока я гасну. Это моё тело!
— Я знаю, — выдыхает Гар-Ин. Он не сопротивляется. — Знаю, что твоё.
— Тогда отпусти его.
Артём начинает бить, каждый удар возвращается в него самого болью в разбитых костяшках, спазмом в горле, пульсацией в виске. Гар-Ин дёргается от ударов, хотя у него нет тела, а Артём задыхается за них обоих.
— Почему? — Голос срывается на хрип. — Почему ты не можешь просто сдохнуть и оставить меня в покое?
— Потому что я не хочу, — в голосе Гар-Ина впервые нет привычного спокойствия, только голое отчаяние. — Я не хочу умирать, Артём. Я всю свою жизнь ничего не чувствовал. Вообще ничего. А теперь чувствую еду, воду, холод, боль. Чувствую живых людей. И ты хочешь, чтобы я сам всё это отдал? Просто лёг и перестал существовать?
— Это не твоё. Ничего из этого не твоё.
— Я знаю! — кричит Гар-Ин. — Знаю, что забираю у тебя. Думаешь, я не понимаю? Каждый вкус, который достаётся мне, это вкус, которого становится меньше у тебя. Я всё вижу и всё равно цепляюсь, потому что иначе снова будет пустота. Я там уже был и возвращаться туда не хочу.
Артём бьёт ещё раз, но слабее. Удар уже ничего не достигает, кроме его собственного тела.
— Я тебя ненавижу, — выдыхает он.
— Знаю, — тихо отвечает Гар-Ин. — Я бы тоже.
Они валятся на бетон вдвоём, хотя тело у них одно, и продолжают коротко, бессмысленно бороться единственными руками, которые существуют у них на двоих. Один не хочет умирать, другой — исчезать, и ни один не способен уйти, не утащив за собой второго.
В какой-то момент перед глазами мутнеет, силы заканчиваются, Артём остаётся лежать, тяжело и хрипло дыша. Над ним дрожат в пыльной темноте терминальные огни. Гар-Ин находится рядом, внутри, повсюду, тоже чувствует каждый удар, каждый спазм, каждый болезненный вдох. Между ними почти не остаётся ни границы, ни расстояния, только одно разбитое тело, кровь на бетоне и две разные боли, которые уже невозможно разделить.
Так проходит несколько долгих минут.
Первым заговаривает Гар-Ин — тихо, хрипло, без прежней злости:
— Чип… Нужно забрать его чип. Посмотреть, что там осталось.
Артём не сразу находит в себе силы подняться, но в конце концов упирается ладонью в бетон и встаёт.
Дальше они действуют молча в той особой, гробовой тишине, которая возникает не потому, что сказать нечего, а потому, что все возможные слова уже потрачены.
Артём подходит к Фо и опускается рядом на корточки. Его лицо застыло спокойным, почти будничным, всё в тех же тонких свежих шрамах, которые Артём заметил ещё на пороге апартаментов. Этот человек когда-то воевал бок о бок с Саней, таскал по станции чемодан с чужими жизнями, привёз нейроплазму, чтобы Артём не умер по дороге, а несколько минут назад застрелил Карину, даже не моргнув. Теперь его самого убил Гар-Ин — только руками того, кого Фо сейчас спасал.
Артём смотрит на него ещё пару секунд. Почувствовать что-либо не получается, поэтому он просто запоминает увиденное на тот случай, если однажды всё-таки придётся отвечать.
Из идентификатора Фо он достаёт чип и вставляет себе. Почти всё стёрто, зато уцелели только несколько последних сообщений.
«Мы скоро будем», — писал Фо.
Неизвестный отвечал:
«Платформа 8. Корабль Futuristic Xsomnia».
Артём вынимает чип.
— Забери всё, что у них есть, — говорит Гар-Ин. — Память, идентификаторы, всё. Нам это понадобится.
Артём коротко кивает и принимается за работу.
Сначала обыскивает Фо. Артём перебирает карманы, достаёт узкие футляры, находит под кожей импланты там, где идентификатор отзывается на сканер. Делает всё медленно и аккуратно, переворачивая тяжёлое обмякшее тело, стараясь лишний раз не смотреть в лицо, но оно неизменно оказывается рядом, стоит только поднять глаза.
Возле Карины он задерживается дольше. Она лежит так же, как упала, неловко, по-человечески, с приоткрытыми глазами, в которых уже ничего нет. Артём садится рядом, а Гар-Ин внутри затихает до звона. Это молчание ощущается чужой рукой, стиснувшей горло изнутри. Артём уже не понимает, его ли это отклик или боль Гар-Ина просачивается сквозь общие нервы.
Он осторожно убирает волосы с её виска, находит разъём и извлекает уцелевшие после выстрела чипы. Пальцы слушаются плохо, левая рука почти не работает, поэтому возиться приходится дольше, чем следовало бы. За это время Артём успевает рассмотреть Карину ближе, чем когда-либо при жизни. Сейчас у нее обычное усталое лицо, лишившееся той корпоративной собранности, которой она прежде держала всех на расстоянии.
— Прости, — тихо произносит Гар-Ин.
Артём не понимает, кто из них сказал вслух, но даже не пытается выяснить.
Тела приходится перенести в машину. Фо Артём тащит за плечи, тот тяжёлый, ботинки с сухим скрежетом волочатся по бетону. Карину он поднимает на руки осторожнее, чем такое движение имеет какой-то смысл. Ей уже всё равно, ему почти все равно, но руки сами укладывают её бережно, будто для кого-то, кто ещё способен такое оценить. Гар-Ин молчит, Артём тоже. Они не произносят ни слова, пока устраивают её на заднем сиденье и закрывают дверь.
Работа движется медленно и механически. Чемодан с чипами тяжелеет с каждым новым футляром, теперь в нём лежат не устройства, а люди. То есть то немногое, что от них осталось и что ещё можно унести. Гар-Ин не язвит, не подсказывает, не пытается заполнить тишину. Просто остаётся рядом, разбитый и непривычно тихий, пока Артём собирает чужие жизни в один чемодан.
Где-то на дне сознания возникает далёкая и плоская, лишённая чувства, но ясная мысль. Артём не переживает её, просто видит перед собой, как строку на экране, начинает разматывать случившееся назад.
От машины с двумя телами к люку. К той секунде, когда он, перепуганный и припёртый к стене, выкрикнул: «У меня есть чип», лишь бы не умереть. Тогда все подобное казалось спасением, единственной картой, которую ещё можно было разыграть. Он разыграл и сдвинул с места всё остальное.
Первым был Этлон, техник, которому мать писала «Сынок». Потом те двое в раздевалке. Карина, закончившая с пулей в груди на грязном бетоне терминала. Сингх, латавший чужие невозможные проблемы и знавший слишком много. Эдди. Фо, лежащий теперь в машине после того, как Гар-Ин перехватил Артёмовы руки. Саня исчез где-то по дороге, между двумя новостными сводками, Артём даже не знает, жив ли он.
И он сам, теряющий вкус, тепло, тело и память по кусочку, день за днём. Уже не уверенный, где заканчивается Артём и начинается то, что медленно занимает его место. Артём несколько секунд стоит возле машины, в которой лежат двое, затем отворачивается и идёт к терминалу.
После гаражей приходится двигаться быстро, но не бежать. Он держит голову чуть опущенной, чемодан несёт в правой руке, левая после нейроплазмы снова двигается, хотя пальцы время от времени сводит мелкой дрожью. Артём больше не оборачивается. За спиной остаётся слишком многое, если сейчас позволить себе подумать о том, что произошло у гаражей, или о том, что в последние минуты телом управлял не он, ноги остановятся.
В терминале шумно. Объявления наслаиваются на гул двигателей, голоса, лязг погрузчиков и скрежет транспортных платформ. Людей слишком много, звуков тоже, каждое резкое движение на краю зрения заставляет Артёма вздрагивать. Он заставляет себя идти ровно, не прижимать чемодан к груди и не проверять каждые несколько шагов, есть ли за ним хвост.
Карта ведёт к восьмой платформе. Найти её удаётся не сразу, маршрут несколько раз перестраивается, отправляя Артёма через переходы, грузовые галереи и длинный зал с погашенными стойками регистрации. Наконец у края терминального ангара показывается небольшой корабль. На потёртом борту выведено название — Futuristic Xsomnia.
Возле открытого грузового отсека мужчина в рабочей куртке загружает контейнеры. Коротко стриженные волосы, усталое лицо, движения человека, которому давно всё надоело и который именно поэтому замечает любую мелочь.
Артём подходит ближе.
— Я от Фо.
Мужчина перестаёт закреплять контейнер и оглядывает его с головы до ног. Взгляд задерживается на чемодане, затем на плохо слушающейся руке.
— А сам Фо где?
Артём медлит. В голове нет ни легенды, ни правдоподобного ответа, только терминальный гул, тяжесть чемодана и засохшая под ногтями кровь, которую он не успел отмыть.
Гар-Ин негромко произносит у него внутри, скорее себе, чем Артёму:
— Фо сгорел на работе.
Уголок рта едва дёргается. Артём ненавидит себя за эту почти-улыбку, но она помогает вернуть голос.
— Он решил остаться.
Мужчина хмурится.
— Странно. Он должен был лететь с нами.
— Значит, передумал.
Ответ не нравится ни одному из них. Мужчина ещё несколько секунд изучает Артёма, словно прикидывает, стоит ли прямо сейчас закрыть грузовой отсек и вызвать охрану. Потом бросает взгляд на часы и машет рукой.
— Ладно. Пошли.
Внутри корабля тесно, пахнет нагретым металлом, озоном и старым пластиком. За переборкой гудят системы подготовки к старту. В кабине уже сидят трое: двое заняты пультами, третий устроился отдельно в боковом кресле. Аккуратная одежда, чистые руки, спокойная посадка, он похож на человека, который перевозит что-то дорогое и не задаёт вопросов, пока груз не создаёт проблем. На Артёма он смотрит один раз, коротко и оценивающе, после чего снова отворачивается.
Артём садится у стены. Чемодан ставит между ног и продолжает держаться за ручку, хотя никто не пытается его забрать.
Пока корабль готовят к взлёту, он открывает сеть. Новости уже успевают добраться до гостиницы, в лентах висят кадры холла и стойки регистрации, их лица в красных рамках, подписи, версии. Еще комментарии людей, которые никогда их не видели, но точно знают, что произошло.
Их нашли. Не сейчас — еще раньше. Они всё время сидели в комнате, которую уже можно было найти по камерам, платежам и маршрутам.
Артём смотрит несколько секунд, затем закрывает ленту. Он устал от чужих голосов, объясняющих его жизнь. От кадров, в которых между причиной и следствием вырезано всё человеческое. От собственной физиономии, снова и снова превращённой в доказательство чьей-то удобной версии.
Корпус вздрагивает. Корабль отрывается от платформы, терминал уходит вниз, следом опускается город. Зона Свободы растворяется под ними в слоях огней, пыли и орбитального тумана. Через иллюминатор Артём смотрит на место, где за последние недели потерял Сингха, Саню, Фо и почти самого себя. Не сразу, а понемногу, ощущение за ощущением, час за часом.
Кто-то из экипажа сообщает, что до Вантана восемь часов.
Восемь часов — достаточно долго, чтобы перестать бежать, но слишком мало, чтобы понять, куда именно он летит.
Корабль ложится на курс, двигатели переходят на ровный гул. В кабине становится почти тихо.
Первый час проходит без разговоров. Артём сидит, привалившись затылком к холодной стенке, и смотрит в одну точку. Гар-Ин не лезет. После гостиницы и гаражей между ними остаётся то тяжёлое молчание, которое бывает после ссоры, когда сказано уже слишком много, а уйти из комнаты невозможно. Только комната у них одна и тело тоже.
— Слушай, — наконец начинает Гар-Ин.
Гар-Ин замолкает, но Артём чувствует его присутствие, не голос, а давление где-то рядом с мыслью. Через несколько минут тот всё-таки говорит:
— Я не специально. Тогда, с Фо. После выстрела меня просто выбросило наружу.
— Он в нас не стрелял.
— Я знаю.
— Тогда что значит «не специально»?
— Я не сидел внутри и не ждал момента. Увидел выстрел, а в следующую секунду уже держал пистолет.
— Первую секунду ты, допустим, не успел подумать. А потом? Когда Фо уже падал? Когда ты продолжал стрелять?
Гар-Ин долго не отвечает. Двигатели заполняют паузу низким ровным звуком.
— Вот именно, — говорит Артём. — Ты хотел его убить.
— Да.
Артём закрывает глаза. Он снова чувствует чужое движение своими руками, череду отдач, неподвижный ствол, напряжение пальца на спуске. Память существует, но не принадлежит ему, она просто запись с камеры, встроенной в собственный череп.
— Я вернул управление, — говорит Гар-Ин.
— Когда решил.
— Когда смог.
— И ты сам понимаешь разницу?
Гар-Ин смотрит в пол.
— Нет.
Они остаются вместе не потому, что помирились. Просто разойтись невозможно, а до Вантана ещё семь часов. Теперь между ними есть хотя бы граница, названная вслух, но оба знают, что Гар-Ин уже способен её переступить.
Чтобы занять руки и не возвращаться к разговору, Артём открывает чемодан и принимается за чипы.
Память Фо идёт первой. Почти всё внутри стёрто: служебные обрезки, битые файлы, следы поспешного удаления. Артём уже собирается закрыть раздел, когда находит старые фотографии.
Фо и Саня на какой-то войне. Грязные лица, чужие базы, разбитые стены, броня, дым, оружие, медицинские повязки. Между отчётными кадрами попадаются другие, сохранённые без причины. Вот они сидят на броне, молодые и чумазые, смеются над чем-то за пределами снимка. Вот Саня держит над головой Фо два растопыренных пальца. Вот оба спят у стены, прижавшись плечами, а кто-то третий фотографирует их без спроса.
Никто из них на этих снимках ещё не знает, чем всё закончится.
Артём листает дальше, хотя смотреть неприятно. В чемодане лежат не просто данные. Это всё, что осталось от людей, которых уже некому похоронить.
— Они воевали вместе, — тихо говорит Гар-Ин.
— Ага.
Следующими идут чипы Карины. Почти всё внутри стёрто, но в одном разделе остаётся переписка с сестрой. Последнее отправленное сообщение короткое:
«Если что — я вас люблю. И простите».
Дальше пишет уже сестра, спрашивает, где она, просит ответить, снова и снова отправляет её имя. Сообщения висят непрочитанными. Там, на другом конце, ещё не знают, что ждать больше некого.
Артём закрывает переписку. В новостях из неё сделают террористку, семье достанется удобная чужая версия вместо правды.
— Когда-нибудь им надо отправить запись, — говорит Гар-Ин. — Всё как было.
— Если будет кому отправлять.
Артём сохраняет файл и переходит к следующему чипу.
На пятом часу за иллюминатором появляется небольшой грузовой корабль, ожидающий стыковки. Потрёпанный, с обшивкой, потемневшей от старых ремонтов. Под слоем космической грязи на борту ещё различима трафаретная надпись.
«Малая морская бригада».
Артём скользит по словам взглядом и вдруг возвращается.
Малая Морская.
Название отзывается внутри раньше, чем он успевает понять почему. Не корабль и не бригада — сама улица. Санкт-Петербург. Две тысячи двадцать шестой год. Дом.
Его дом?
Артём замирает. Это не случайная ассоциация, название отзывается внутри почти как собственное имя. Он жил там. Или рядом. Каждое утро выходил на эту улицу, куда-то шёл, возвращался. За словами должно стоять всё остальное, фасад, подъезд, лестница, окно, вид из него.
Но за словами ничего нет.
Он тянется глубже и находит только знание без изображения. Малая Морская — его улица. Это просто факт, такой же плоский, как строка в анкете. Артём не видит дома, не помнит номер, этаж, дверь, путь до ближайшего перекрёстка. Не может представить, как выходил оттуда утром с велосипедом и в какую сторону поворачивал.
Сердце начинает биться чаще. Он закрывает глаза и повторяет название, будто оно способно служить ключом.
Малая Морская.
Дом. Подъезд. Комната.
Ничего.
Артём давит сильнее, пытается вытащить воспоминание усилием, как когда-то пытался выдавить вкус из еды, но упирается в ту же гладкую пустоту. Память не прячется и не сопротивляется. Её просто нет. Кто-то вынул целый кусок так аккуратно, что осталась лишь подпись к отсутствующей фотографии.
— Я… — Артём сглатывает. — Я не помню свою улицу.
Грузовой корабль уже уходит за край иллюминатора, надпись исчезает вместе с ним.
За последние недели он боится многого — боли, смерти, неподвижности, потери контроля. Но память оказывается страшнее. Тело хотя бы находится снаружи, его можно увидеть на сканере, разобрать, починить или заменить.
Но его память — это не часть Артёма. Это и есть Артём. Если она уходит, исчезает не способность что-то вспомнить, а сам человек — по одной улице, одному запаху, одному лицу за раз.
И самое страшное, он не заметит большую часть потерь. Не будет чувствовать пустых мест, потому что забудет, что там вообще что-то было. Просто станет меньше, потом ещё меньше. Однажды останется кто-то, кто по-прежнему откликается на имя Артём, но уже не знает, кому это имя принадлежало.
Мысль не примиряет их и не делает происходящее справедливым. Но после неё Гар-Ин перестаёт быть только паразитом, который его ест. Он становится свидетелем, последним существом, способным однажды рассказать, кем был Артём, если сам Артём уже не сможет.
Это немного, но всё-таки больше у него никого не осталось.
Вантан встречает их темнотой.
Сначала за иллюминатором появляется Юпитер — огромный, давящий, занимающий едва ли не половину неба. Полосы облаков медленно ползут по его поверхности, кажется, что планета висит слишком близко, стоит лишь протянуть руку. Внизу мерцает спутник, над горизонтом тянутся тонкие светлые линии колец, почти неподвижные на фоне вечной ночи.
Потом из темноты выступает город — Вантан.
Он оказывается больше, чем Артём представлял, гораздо грязнее любых рекламных изображений. Неон бьёт из окон, вывесок, воздушных трасс и экранов, прячется в трещинах между домами, отражается в паре и металлической пыли. Небоскрёбы поднимаются с нижних уровней ржавыми колоннами, облепленными трубами, наружными лестницами, жилыми блоками и пристройками, которые будто росли сами по себе. Между ними движутся машины, грузовые платформы, дроны и маленькие дэусы.
Ниже город не заканчивается. Под одним ярусом открывается другой, затем третий, улицы, мосты, лифты, огни, дым, новые дома, построенные поверх старых. Всё уходит в глубину, до дна, которого отсюда не видно.
После стерильной Зоны Свободы Вантан выглядит больным, живым и опасным. Сюда не возят туристов, зато здесь прячут то, чему не нашлось места в остальных мирах.
— Красота, — говорит Гар-Ин.
Артём смотрит на город и впервые не находит в себе желания спорить.
Корабль садится на верхнюю платформу. Мужчина в рабочей куртке кивает Артёму на выход, проводит через короткий коридор и оставляет у края посадочного уровня, ничего толком не объяснив. Через минуту его уже нет в толпе.
Артём остаётся один — насколько вообще может теперь быть один.
Перед ним раскрывается пустота глубиной в десятки, возможно сотни этажей. Внизу живёт город: пересекаются трассы, по стенам ползут лифты, вспыхивают рекламы, между зданиями висит тёплый дым. Сверху давит Юпитер, снизу начинается бездна. Артём стоит между ними с чемоданом чужих жизней в руке, на краю места, к которому шёл, почти ничего о нём не зная.
— Ну, вот мы и здесь, — произносит он.
— Здесь, — отзывается Гар-Ин.
Слева мягко зависает дэус. Дверь отъезжает, из салона выходит человек и без приветствия показывает рукой, надо заходить внутрь.
Артём смотрит на Гар-Ина.
Внутри сидят трое, тот, кто позвал его, ещё двое напротив. Сначала Артём принимает их за людей с тяжёлыми модификациями, затем понимает, что человеческого в них осталось меньше, чем металлического. Лица собраны из гладких матовых пластин, тускло отражающих неон за окном. Кожа сохранилась только узкими участками у губ, скул и висков — не покрывает металл, а словно медленно уступает ему место. Оба одеты в длинные плащи. На одном старомодная кожаная шляпа.
Артём садится напротив, ставит чемодан рядом и не выпускает ручку.
Дверь закрывается. Дэус без толчка отходит от платформы и начинает спускаться в город, в огни и тёплую электрическую темноту Вантана.
Некоторое время никто не говорит. Артём разглядывает спутников, пока не может избавиться от ощущения, что попал не к людям. Дело не в металле. Неправильны их неподвижность, слишком точные жесты, взгляд, которым они изучают его лицо и положение рук. Такой взгляд Артём уже видел на Моро у синтов за стеклом. Так смотрят не на гостя и не на партнёра, а на явление, существование которого хотят подтвердить.
Гар-Ин непривычно тих. Его напряжение отзывается где-то у Артёма под черепом.
Человек слева слегка поворачивает голову. По металлической щеке проходит красный отсвет вывески.
— Приятно познакомиться, Артём, — голос спокойный, почти вежливый и слишком ровный, чтобы казаться полностью человеческим. — Я Григорий Стейнхард.
Он кивает на второго, в шляпе.
— А это Михаил Дрекмиллер.
Артём перестаёт слышать городской гул.
Эти имена он знает. Встречал в архивах, обрывках документов, в интервью две тысячи восемьдесят первого года, где молодой Дрекмиллер с живым лицом и уверенной улыбкой рассуждал о будущем, которым человек всегда сможет управлять.
Они — Создатели. Люди, с которых всё началось. Ради них Саня и Фо крали чип, ради них гибли те, чьи воспоминания теперь лежат в чемодане, к ним через кровь, подвал, Моро и Зону Свободы вела вся дорога.
Они сидят напротив, только людьми их уже не назовёшь. Они рассматривает Артёма без улыбки.
— Носитель, в котором живут двое. Человек, который угасает, и сознание, которое впервые научилось жить, — в металлических глазах что-то едва заметно сдвигается, настраивая фокус.
Дэус ныряет ниже. Огни Вантана текут по их лицам красным, синим и золотым, на мгновение возвращая металлу подобие живой мимики.
Артём крепче сжимает ручку чемодана. Из-за онемения пальцы не сразу слушаются. Он ждёт, что кто-нибудь произнесёт слово «лечение» или хотя бы спросит, чего он хочет. Но ни Стейнхард, ни Дрекмиллер не спрашивают.
Где-то глубоко внутри, так тихо, что слышит только он, Гар-Ин произносит:
— Осторожно.
Дорога, начавшаяся в стоматологическом кресле в другом веке и на другой планете, выводит его сюда — глубоко под Юпитером, напротив двух существ, которые когда-то были людьми и больше века ждали именно подобной встречи.
Всю дорогу Артём думает, что везёт создателям чемодан с чужими чипами и надежду, что они его спасут. Только теперь он понимает, грузом всё это время был он сам.
Живой ответ на вопрос, который они задали почти семьдесят назад.