Глава 9. Сундук канцлера

Мы залегли на Змеином спуске за три часа до заката, и три часа я слушала, как под камнем, у меня под самым ухом, точит ход какой-то жук.

Он точил ровно, с паузами, будто отдыхал. Я лежала на животе в теплой каменной ложбине, смотрела вниз, на пустую белую дорогу, и слушала жука, потому что больше слушать было нечего.

Бран лежал слева, в трех шагах. Крапива справа, ниже, у самого края.

Гвидо ушел на левый лоб еще утром, ползком, по осыпи, с арбалетом за спиной и двумя дюжинами болтов. Он полз четверть часа то расстояние, которое здоровый человек проходит за минуту, и я не отрываясь смотрела в подзорную трубу, как он ползет, и ничем не могла ему помочь.

Осмунд стоял с лошадьми выше поворота, за сосной. Ему было велено не спускаться.

Солнце сползало.

– Шип, – сказал Бран, не поворачивая головы.

– Ну.

– Если оно пойдет так, как мы оба думаем, ты вниз не спускайся. Кинь мне веревку и стой наверху.

– Ты сам знаешь, что я спущусь.

– Знаю, – сказал Бран. – Я для порядку.

Он помолчал.

– У меня жена была, – сказал он вдруг. – В Вельдхолле, при кухне. Она померла в позапрошлом году от горячки, а я тогда уже пятый месяц служил не при кухне, а на псарне, потому что канцлер меня из десятников перевел собак чистить. Я к ней ходил через двор. И вот ты знаешь, что я помню? Что она мне на прощание не то сказала. Она сказала: приберись у собак, от тебя несет.

– Бран.

– Я к тому, – сказал он, – что напоследок люди говорят глупости. Так что ты, если что, не жди от меня умного.

Внизу, на белой дороге, показалась пыль.

Кортеж выполз на спуск в сумерках.

Черная лакированная карета с серебряным соколом на дверце. Четверней. И при ней шесть верховых.

Шесть.

Я лежала, считала их второй раз, третий раз, и чувствовала, как под ребрами скребется холод.

– Мало, – шепнул рядом Бран. – Для военного сундука непристойно мало.

– Знаю.

– Шип.

– Работаем, – сказала я. – Быстро зашли, быстро вышли. Если что-то не так, бросаем все и врассыпную к реке. Слышите? Все бросаем. Крапива, замок открыла и сразу вверх.

– Слышу, – сказала Крапива.

Бран обрушил приготовленную осыпь.

Камни легли поперек дороги с тем долгим грохотом, от которого лошади садятся на задние ноги, и кортеж встал. Бран вырос перед упряжкой, огромный, с секирой, и передовой конь шарахнулся к стене.

Сверху, с левого лба, коротко щелкнуло дважды, и два верховых сползли с седел прежде, чем успели поднять крик.

Остальные четверо разбежались.

Просто побросали сабли и кинулись назад, вверх по спуску, как бегут не солдаты, а нанятые на день возчики.

– Шип, – тихо позвал сверху голос Гвидо. – Они не дерутся.

– Вижу.

Я спрыгнула на дорогу и рванула дверцу кареты.

Внутри было пусто и холодно. Ни канцлера, ни казначея, ни бумаг, ни свиты, ни дорожного скарба. Даже подушек не было на сиденьях: голая кожа.

Только на полу, привинченный к днищу четырьмя железными скобами, стоял окованный сундук.

Один. Без охраны. Как приманка на крючке, каковой он и был.

Каждая жилка во мне кричала: беги. Беги к реке, как обещала своим, как сама же и придумала, потому что это твой план и твое слово.

Я стояла и смотрела на сундук.

Двенадцать лет, слабое горло, стоптанный внутрь правый каблук.

– Крапива, – сказала я. – Замок.

Она скользнула внутрь мимо меня, тонкая, как ласка, и присела над сундуком, и вдруг замерла, положив ладонь плашмя на крышку.

– Шип, – сказала она. – Он теплый.

– Что?

– Железо теплое. Изнутри.

– Открывай.

Мой собственный голос показался мне чужим.

Отмычки зашептались с замком. Замок был скверный, злой, в три оборота, из тех, что делают в Ринланде, и он сопротивлялся, и Крапива дышала на него, как дышат на замерзшие пальцы. Потом внутри что-то мягко упало.

Пока она возилась, я стояла в дверце спиной к дороге и слушала спуск.

Спуск молчал.

Обычно, когда караван встал и его берут, на дороге стоит ровный гул: ржут лошади, кто-то ругается, кто-то бежит, где-то падает поклажа. Здесь не было ничего. Двое убитых лежали там, где упали. Четверо сбежавших уже скрылись за поворотом и не кричали, добежав. Возница слез с козел, отошел на обочину и сел на камень, спокойно, как садятся в конце смены.

Я смотрела на этого возницу и понимала, что все уже случилось и что я стою внутри случившегося.

Крышка поднялась с тяжелым вздохом.

В лицо мне пахнуло не металлом и не солью. Прелой соломой, немытым телом и сонным зельем.

Золота не было.

В сундуке, на прелой соломе, поджав колени к груди, лежал мальчик.

Тонкое запястье в железном браслете, короткая цепь к скобе в стенке. Губы серые. Русые волосы слиплись на лбу.

Я знала эти волосы. Я сама заплетала их когда-то, когда он был совсем маленький и боялся грозы и приходил ко мне ночью через всю галерею босиком.

– Тео, – выдохнула я, и голос сорвался. – Тео!

Брат приоткрыл глаза. Мутные, плавающие, но живые.

– Илли... – прошелестел он, не узнавая, зовя откуда-то из глубины сна. – Илли, лодка перевернулась. Я не хотел.

– Тише. Тише, я здесь.

Я рвала цепь, ломая ногти о скобу, и не чувствовала боли. Скоба была вбита насмерть, в дубовое дно, и не поддавалась.

– Крапива, браслет!

Она уже была рядом с отмычкой в зубах.

Он не тонул. Он никогда не тонул. Все три месяца, пока я платила людям за вести из замка и слушала, что принц гуляет по галерее, Морвед возил его в железном ящике, как я вожу золото. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы предъявить, когда понадобится.

Тео снова уплыл в сон и доверчиво уронил голову мне на плечо.

И тогда я поняла, зачем сундук был теплый. Зачем шесть верховых. Зачем разбежались, не обнажив клинков.

Приманка была не золото. Приманкой был он. Я знала это все восемь дней, я говорила это вслух на мельнице, и все равно поняла только сейчас, с его головой на плече.

И тогда спуск вспыхнул.

Разом, с обеих скал, ударили факелы: не десятки, сотни огней, и они шли по гребню в обе стороны, петлей, точно повторяя изгиб дороги. Шестьдесят вязанок смоленого хвороста, лежавшие под приросшим дерном десять дней, занялись одновременно, потому что их полили и подожгли с одного конца бегущей строкой.

Стало светло как днем. Светлее, чем днем: у огня свет злее.

Там, где только что был пустой темный камень, стояли люди в глухих черных доспехах, с опущенными забралами, ряд за рядом, и кольцо смыкалось вокруг Змеиного спуска сверху и снизу.

Не сорок. Сорок было колец для лошадей. Людей было больше сотни.

Я стояла у кареты, прикрывая брата собой, с отцовским кинжалом в руке, одна против стены железа. Бран пятился ко мне, разворачивая секиру то влево, то вправо, и ему не на кого было ее опустить, потому что никто не подходил.

– Крапива, – сказала я, не поворачивая головы. – Вверх. Сейчас.

– Шип...

– Вверх!

Она ушла. Я услышала, как за каретой осыпался щебень, и это был последний хороший звук за ту ночь.

Из строя вперед вышел человек.

Выше остальных, в вороненой броне без герба, с длинным мечом на бедре, который он даже не потрудился обнажить. Он спускался по дороге неторопливо, и огонь с обеих сторон шел по нему полосами.

Королевский ловчий. Серый волк, тот, кем Морвед травил разбойников по всем южным трактам, тот, кого не видел в лицо ни один пойманный, потому что пойманные не жили.

– Шип, – сказал он ровно, и голос под забралом гулко отдался в металле. – Или мне звать тебя иначе?

– Отпусти моих людей, – сказала я.

Клинок в моей руке не дрожал. Я об этом позаботилась.

– Мальчик тебе не нужен, он тебе нужен только как удочка. Тебе нужна я. Вот я. Забирай и покончим.

– О, ты и вправду думаешь, что торгуешься.

В его голосе прозвучало что-то почти нежное, и от этого стало страшнее, чем от всех факелов разом.

– Канцлер обещал тебя живой, – сказал он. – Он хочет свадьбу, принцесса. Мертвая невеста не подпишет Ринланду ни клочка земли, а живая, покорная, при живом брате в чужом сундуке, подпишет что угодно. Умный человек этот Морвед. Он все считает. Даже тебя.

– А ты? – выдохнула я. – Ты-то что считаешь, ловчий?

Он остановился в десяти шагах.

– Я считаю до трех, – сказал он. – И это, поверь, гораздо честнее.

Он поднял руку в латной перчатке и откинул забрало.

Факелы легли ему на лицо, и я перестала дышать.

Этого лица не могло быть здесь. Этот человек погиб три года назад в оружейной башне, и я стояла у закрытого гроба, и клала туда перчатку, и плакала три дня.

Этот человек учил меня держать клинок в тринадцать лет. Вкладывал мне в ладонь вот этот самый кинжал со щербиной и говорил: локоть ниже, принцесса, локоть ниже.

– Здравствуй, Иллиана, – сказал капитан Кайден Ворр, начальник моей личной стражи, три года как похороненный с почестями в дворцовом склепе. – Давно не виделись.

Я не могла произнести ни слова. Ни одного.

За моей спиной, в сундуке, ровно и слабо дышал Тео. Слева, шагах в двадцати, стоял Бран, и я слышала, как он тяжело переводит дух. Сверху трещал горящий хворост, и с гребня время от времени сползали вниз пылающие вязанки и рассыпались на дороге снопами искр.

А передо мной стоял человек, который девять лет ходил за левым моим плечом.

Он провожал меня на богомолье и стоял под дверью, пока я мерила платья. Он однажды на охоте вынес меня из-под лошади, а потом трое суток не спал, пока лекари смотрели ключицу. Он единственный за всю мою жизнь говорил мне «нет» и не прибавлял «ваше высочество».

– Три года, – сказала я наконец. – Три года ты жил в дне пути от меня.

– В двух днях, – сказал Кайден. – Ловчая служба стоит в Сером Доме, у старой переправы. Ты там проезжала в апреле, я тебя видел с крыши. Ты выторговывала у перевозчика полторы монеты и выторговала.

– Ты видел меня в апреле.

– Я видел тебя восемь раз за три месяца, – сказал он. – Считая сегодняшний.

Он сказал это так, как говорят о работе.

Он смотрел на меня, и лицо у него было усталое, обыкновенное, немного постаревшее. Шрам на скуле стал белым. Волосы он теперь стриг коротко, как ходят под шлемом.

– Ты выросла, – сказал он. – И держишь низко. Молодец.

– Ты умер, – сказала я.

– Я закрыт крышкой и подписан лекарем, – сказал Кайден. – Это немного разные вещи, но их часто путают.

Он протянул руку. Ладонью вверх. Без нетерпения, без угрозы, тем самым движением, каким двадцать раз забирал у меня учебный клинок, когда я делала неправильно и надо было начать сначала.

– Отдай кинжал, – сказал он.

Я не двинулась.

– Иллиана. Посмотри наверх, на левый лоб, и посчитай сама. Твой старик там, за третьим камнем, я знаю точно, потому что он снял двоих и оба раза стрелял из одной точки, как учат в дворцовой оружейне. Над ним сейчас двенадцать арбалетов. Двенадцать, и все двенадцать смотрят на него, а он их не видит, потому что они выше и за огнем.

Он чуть шевельнул пальцами протянутой руки.

– Отдай мне клинок и скажи ему, чтобы он не стрелял. Скажи громко. Он тебя услышит, тут все слышно.

Я подняла руку с кинжалом.

Я подняла ее медленно, рукоятью вперед, чтобы всем было видно, и открыла рот, чтобы крикнуть Гвидо то, что он должен был услышать.

И в этот миг сверху, с левого лба, коротко щелкнуло.