Глава 4. Загонщик

Человек в черном плаще стоял ровно там, где ему было удобнее всего стоять.

Сосна прикрывала ему правый бок. Гвидо у лошадей оказался у него за спиной и в пятнадцати шагах, то есть далеко. Бран был слева, но между Браном и ним лежало кострище, через которое надо перепрыгивать, а прыжок через огонь занимает вдвое больше времени, чем шаг. Крапива стояла у меня за плечом с ножом, годным на пять шагов, а не на двадцать.

Он выбрал место заранее и стоял в нем спокойно.

– Не советую, – сказал он, когда Бран качнулся вперед. – Я успею.

Он не поднимал арбалет. Он держал его у бедра, стволом вниз и чуть вбок, как держат люди, которые стреляли по живому столько раз, что перестали целиться.

– Кто тебя послал? – спросила я.

– Никто. Меня не посылают. Меня пускают.

– Разница есть?

– Огромная, – сказал он. – Гончую посылают. Меня пускают вперед гончей.

У него был скучный голос. Не злой, не веселый, просто скучный, как у человека, который повторяет одно и то же слишком много лет.

– Я загонщик, ваше высочество. Я не ловлю. Я хожу и смотрю, где вы пьете, где вы меняете лошадей, кому платите и кого жалеете. Потом я рисую это на бумаге, и по моей бумаге вас берут. Сегодня я уже все нарисовал, так что стоять тут и разговаривать мне, в общем, незачем. Но любопытно.

– Что любопытно?

– Что вы поехали в Сторожевое, – сказал он. – Я поставил на то, что не поедете. Я проиграл шесть серебряных.

Осмунд поднял факел.

Я не приказывала. Я даже не смотрела на него, я смотрела в черноту под капюшоном и считала свои шансы, и шансов было полтора.

Осмунд поднял факел и швырнул его прямо в лицо человеку в плаще.

Тот выстрелил.

Он выстрелил именно так, как я и думала: от бедра, не поднимая оружия, не поворачивая корпус. Болт прошел там, где полсекунды назад была моя грудь, и вошел Осмунду в плечо, потому что Осмунд успел шагнуть вперед, а я успела упасть вбок.

Факел ударил загонщика в грудь, рассыпался искрами, и плащ занялся.

Бран прыгнул через кострище.

Он был тяжелый, он был медленный, он не должен был успеть. Но человек в горящем плаще на секунду перестал быть машиной для стрельбы и стал человеком, у которого горит одежда, и этой секунды хватило. Бран взял его в обхват, поднял и уронил спиной в сырую траву, и придавил коленом, и вбил кулаком в землю голову вместе с капюшоном.

Крапива уже сидела на Осмунде и зажимала ему плечо.

– Не вырывай, – командовала она. – Не вырывай болт, дурак, кровью изойдешь. Гвидо! Гвидо, тряпку!

Я подошла к Брану.

Он держал загонщика лицом в землю и заламывал ему руку, и загонщик не сопротивлялся, потому что был не дурак.

– Переверни.

Бран перевернул.

Капюшон сполз. Под ним оказалось лицо лет сорока, некрасивое, обыкновенное, с перебитым носом и с длинным старым шрамом от угла рта до уха, отчего казалось, что он все время слегка усмехается. Половина брови у него сгорела, и от него пахло паленой шерстью.

– Как тебя зовут?

– Тихий, – сказал он.

– А по имени?

– Тихий, – повторил он терпеливо. – Имя мне вернут, когда возьму вас. Так у нас заведено.

– У кого у вас?

Он молчал.

Бран надавил коленом. Тихий сипло вдохнул и не изменился в лице.

– Оставь, – сказала я Брану. – Он не будет орать. Он на службе, а не в драке.

Я села на корточки рядом.

– Ты сказал: вперед гончей. Кто гончая?

– Королевский ловчий, – сказал он. – Мы зовем его Серый волк.

Я слышала это прозвище раньше. Его говорили на тракте так же, как говорят про мор или про град: не со страхом даже, а с тем особым спокойствием, с каким люди говорят о неизбежном.

– Расскажи.

– А что рассказывать. – Тихий пошевелил плечами, устраиваясь удобнее в траве, будто собрался долго лежать. – Два года назад канцлер собрал ловчую службу. Не стражу, стража за жалованье воюет, а ловчую. Двадцать человек в черном железе без герба, потому что герб обязывает, а они не обязаны. За два года они сняли с южных трактов всех: Хромого Малька, братьев Вересковых, Собачью Милу с ее ватагой. Никого не привезли живым. Не потому, что дрались до последнего, а потому, что живых не полагается.

– А меня велено живой.

– Вот это и странно, – согласился Тихий. – Оттого и цена такая. Я двенадцать лет в этом деле и такой цены не видел.

– Кто он? Лицо у него есть?

– Есть, наверное, – сказал загонщик. – Он в закрытом шлеме ходит. Я его лица не видел ни разу, а я с ним второй год. Голос слышал. Голос... – Он подумал. – Не солдатский голос. Он говорит как в доме. Тихо и не повторяет.

Гвидо перевязывал Осмунда, обломив древко, и ругался вполголоса, и Осмунд был белый и молчал.

– Дальше, – сказала я. – Что ты нарисовал на бумаге.

– Вас. Троих ваших. Заимку в Волчьем лесу с северной стороны от гари, у трех сросшихся сосен.

Бран крякнул.

– Липки. Подставу, где вы оставили слиток. Мельника в Гнилом Броде, который вас кормит и берет за это медью. – Тихий смотрел в небо. – Я не хвалюсь, ваше высочество. Я объясняю, отчего вам меня убивать бессмысленно. Бумага ушла вчера с голубем.

– Восемь дней, – вдруг сказал Осмунд.

Мы все повернулись к нему. Он сидел, привалившись к колесу, серый лицом, и придерживал плечо.

– Про заимку не знаю, а вот что на заставе говорили. Через восемь дней канцлер сам поедет на юг. Личный поезд, своя карета, своя казна. Заставе велено дорогу чистить и подставы держать.

Тихий в траве повернул голову. Впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло.

– Молчал бы ты, солдатик, – сказал он почти по-доброму.

– Отчего? – спросила я.

Он не ответил.

Я встала и прошлась вдоль кострища, чтобы думать на ходу.

Личный поезд канцлера. Его собственная казна, та, которую он не пишет ни в какие книги, потому что королю ее не показывают: военный сундук будущего короля. Все, чем он платит за оставшиеся печати. Если взять его, Морвед останется с шестью восковыми оттисками и пустыми руками, и Совет очень быстро вспомнит, что воск умеет плавиться.

Это было слишком хорошо. Это было ровно то, что мне нужно, и оно само шло навстречу, и от этого у меня зачесалось между лопаток.

– Осмунд, – сказала я. – А третьего дня на заставе что было?

Он поднял голову.

– Откуда вы знаете?

– Не знаю. Спрашиваю.

Он помолчал, вспоминая.

– Черная карета шла. На юг. Без герба, лаковая, шесть верховых при ней, и ни казначея, ни писаря, ни поклажи. Странная. Мы, как встали, десятник велел: к карете не подходить, в окно не заглядывать. – Осмунд поморщился, дернув плечом. – А потом кухарке велели каши сварить на одного и подать в карету. И ведро вынесли. И назад занесли.

– Кашу, – повторила я.

– И воду. Дважды за ночь.

В сосняке было тихо. Гвидо перестал ругаться. Крапива смотрела на меня.

– Десятник наш возьми и скажи писарю: птенца везут, гляди не спугни. – Осмунд облизнул губы. – Я тогда думал, сокола везут. Ловчего сокола, для охоты. У нас сокол в гербе, вот я и решил.

Я стояла и чувствовала, как земля под ногами становится очень далекой.

Мой брат Теодрик жил в Вельдхолле, в северном крыле, под присмотром двух нянек и учителя латыни. Это я знала. Это я знала точно, потому что за три месяца я четырежды платила людям, которые приносили мне вести из замка, и все четверо говорили одно: принц в замке, принц здоров, принц гуляет по галерее.

Четверо. Все четверо. Ни один не сказал: я его видел.

Я не спрашивала: ты его видел? Я спрашивала: он там? И они отвечали: там. За это я платила серебром, и они брали серебро и говорили то, что все в Вельдхолле знали и так.

– Шип, – сказал Бран.

– Погоди.

Я села на корень и уперлась лбом в ладони.

Морвед не оставил бы Тео в замке. В замке мальчик под сотней чужих глаз: няньки, повара, гвардия, послы. В замке мальчика нельзя ни спрятать, ни предъявить, ни увезти по-тихому. А Морведу нужно было именно предъявлять. Живой наследник это единственное, чем можно держать в узде тех шестерых, кто уже взял деньги: пока мальчик жив, они не в измене, они просто помогают канцлеру опекать сироту.

Живой наследник в железном ящике удобнее мертвого. И удобнее свободного.

– Он вывез его, – сказала я. – Он давно его вывез. Тео не в замке.

Крапива подошла и села рядом. От нее пахло гарью, как от всех нас.

– Тогда где?

– В карете, которой кормят кашей на одного, – сказала я.

Тихий в траве очень внятно вздохнул.

Я повернулась к нему.

– А вот теперь ты будешь говорить, – сказала я, – потому что я поняла достаточно, чтобы понять, когда ты врешь.

Он смотрел на меня снизу вверх и не отводил глаз.

– Я вам скажу одно, ваше высочество, и это будет чистая правда, – произнес он. – Бросьте. Все бросьте. Сядьте на корабль в Ринланд, там вас никто искать не станет, вы им живая невыгодны и мертвая невыгодна. Восемь дней, поезд, карета, мальчик, все это очень удобно легло, правда? Такое само не ложится.

– Ты меня отговариваешь.

– Я себе цену набиваю, – сказал он. – Живая вы стоите половину южных земель. Живая и на корабле вы стоите столько же и еще целы. Мне мертвых на счету хватает.

Бран занес кулак.

– Оставь, – сказала я. – Свяжи ему руки и сними сапоги.

– Шип...

– Сапоги, Бран.

Бран стянул с загонщика сапоги, ворча, и швырнул их в кусты. Потом связал ему руки спереди, длинно, чтобы можно было идти, но нельзя было драться.

Я присела над ним в последний раз.

– Иди к своему Серому волку и передай ему слово в слово. Шип придет за канцлером. Не за золотом, не за печатями, за канцлером лично. Пусть готовит место.

Тихий помолчал.

– Вы понимаете, что делаете?

– Понимаю, – сказала я. – Я даю ему то, чего он хочет, и на том условии, которое выбрала сама. Это не одно и то же, что попасться.

– Это ровно одно и то же, – сказал загонщик и, кряхтя, поднялся на босые ноги. – Но за сапоги спасибо. Ноги мне еще пригодятся.

Он ушел в темноту, и трава долго шуршала там, где он шел.

Бран смотрел ему вслед и молчал, и молчание у него было тяжелое.

– Он приведет их к заимке, – сказал он наконец.

– Заимку бросаем сегодня же. Уходим к трем соснам, потом на север, к Гнилому Броду. – Я подняла с земли брошенный арбалет загонщика. – Гвидо, глянь. Хорошая вещь?

Гвидо взял его обеими руками, как берут младенца, повернул к свету догорающего кострища, провел большим пальцем по скобе.

И замер.

Он стоял так долго, что Крапива успела спросить дважды.

– Гвидо?

– Это моя работа, – сказал старик.

– Что?

– Моя работа, – повторил он и повернул арбалет ко мне скобой. – Вот клеймо оружейной. Вот мое, три насечки. А вот номер, я их сам выбивал. Сто девятнадцать.

Он поднял на меня глаза, и лицо у него было такое, какого я у него никогда не видела.

– Я делал его двенадцать лет назад, по особому заказу, на короткое плечо, чтобы бить с седла одной рукой. И выдан он был по описи одному человеку. Капитану вашей личной стражи.

В сосняке стало очень тихо.

– Кайден Ворр умер три года назад, – сказала я. – Я стояла у его гроба. Я клала ему в гроб перчатку.

– Значит, кто-то снял этот арбалет с покойника, – сказал Гвидо. – Или покойник его не отдавал.