Глава 11. Платье цвета соли

Меня мыли четыре женщины, и ни одна не сказала мне ни слова.

Вода была горячая, с ромашкой. Они снимали с меня тракт слоями: сначала пыль, потом въевшуюся сажу, потом то, что не отходило и что пришлось оттирать пемзой. Мозоли на ладонях они трогали с испугом, будто это была болезнь. Волосы мыли трижды.

Мне было двадцать лет, и я не помнила, когда в последний раз лежала в горячей воде.

Хуже всего было то, что мне это нравилось.

Тело у меня оказалось предателем. Я сидела в лохани, злая на весь свет, обещая себе не расслабляться ни на минуту, и одновременно чувствовала, как отпускают плечи, как перестает ныть спина, и в какой-то миг чуть не заснула, и стукнулась подбородком о край.

Комнату мне дали в северном крыле. Мою прежнюю, детскую.

Ту самую, с окном на кухонный двор и с трещиной в потолке, похожей на птицу, в которой я в семь лет придумала, что живет добрая старуха. Окно теперь было в новой кованой решетке, свежей, еще пахнущей окалиной. Ее поставили недавно, и ставили, судя по битой штукатурке, торопясь.

Кровать была застелена так, как в детстве. Тот же выцветший синий полог.

Платье принесли на второй день.

Цвета соли, тяжелое, с речным жемчугом по вороту. Не то самое, то утонуло в проливе вместе с моей туфлей, но сшитое по тем же меркам и тем же портным. И кольцо Ринланда: широкое, холодное, с ниткой, подвязанной изнутри, чтобы не слетало.

Они хранили эту нитку три месяца.

Канцлер Морвед пришел на третий день, к вечеру.

Он вошел без стука, но и без свиты, один, и сел на стул у окна, тот самый, на котором сидели все мои няньки. Он был точно такой, каким я его помнила: сухой, невысокий, в темном платье без единого украшения, кроме служебной цепи, с лицом усталого счетовода, у которого болит поясница.

Ему было под шестьдесят. Он поднялся с самого низа: сын приказчика при соляных весах, писарь, потом младший, потом старший, потом канцлер. Он один во всем Вельдхолле знал наизусть, сколько стоит бочка смолы в Мокрой Пади и сколько в устье.

– Ваше высочество, – сказал он и склонил голову ровно на положенные полтора вершка.

Я стояла у стены и молчала.

– Вы плохо выглядите, – сказал он. – Впрочем, за девять дней поправитесь. Вам будут давать бульон и не будут давать вина.

– Вы травили моего отца.

Морвед поднял брови.

– Разумеется, – сказал он.

Я не ожидала этого. Я приготовила восемь фраз на то, что он станет отпираться, и все восемь оказались не нужны.

– И сожгли Сторожевое.

– Не я лично, – сказал он, – но по моему распоряжению. Сто сорок два человека. Я знаю точное число, ваше высочество, в отличие от вас: вы ведь считали по головам на пожарище, а я по подушной росписи.

Он сложил руки на коленях.

– Сядьте. Разговор будет полезный, а стоя вы устанете и начнете говорить глупости.

Я не села.

– Зачем? – сказала я. – Вот единственное, что я хочу услышать. Зачем вам это все.

– Затем, что иначе будет хуже, – сказал канцлер Морвед.

И начал считать.

Он говорил ровно двадцать минут, и за эти двадцать минут я узнала о собственном королевстве больше, чем за все двадцать лет.

Что казна была пуста уже одиннадцать лет назад, когда он ее принял, и что все одиннадцать лет он затыкал ее соляной пошлиной и заемным серебром Дома Кессель. Что мой дед проиграл северную войну и заплатил за мир четырьмя годовыми доходами. Что мой отец за тридцать лет не подписал ни одного указа, который приносил бы деньги, зато подписал сорок один, которые их тратили: на богадельни, на починку мостов и на обетную часовню в память о матери.

Что золото, которое я грабила на южных трактах, вывозилось не в его карман. Оно шло в Ринланд, в уплату по заемным письмам, срок которым выходил осенью, и если бы не вышло, Ринланд ввел бы войска в счет долга.

– Вы возили казну через соляной оброк, чтобы никто не узнал, что казны нет, – сказала я.

– Я возил ее так, чтобы Ринланд получил свое, а Гальмарин не получил бунта, – сказал Морвед. – Знаете, что бывает, когда в столице узнают, что подвалы пусты? Сначала перестают брать деньги на рынке. Потом гарнизон перестает есть. Потом гарнизон идет за едой сам.

– А брак?

– Брак закрывает остаток долга и дает мир на двадцать лет. Ринланду нужна законная жена с правами на гальмаринскую корону, а не приданое. Ваша подпись стоит четыреста тысяч, ваше высочество. Больше вы не стоите никогда и ничего, и я говорю это не в обиду, а как цифру.

– А мой отец?

Морвед впервые за весь разговор помолчал.

– Ваш отец добрый человек, – сказал он. – Я служу ему двадцать шесть лет и не встречал никого добрее. Он не может подписать ни одного тяжелого указа, а держава состоит из тяжелых указов. Три года назад он отказался поднять пошлину на зерно, и зимой в Северном Гребне ели кору, потому что нечем было купить хлеб на стороне.

– И вы решили его отравить.

– Я решил его заменить, – сказал канцлер. – Он не отдал бы власть живым, это не в его силах, он не злодей и не упрямец, он просто не умеет. Значит, надо было, чтобы он ушел, не поняв, что уходит. Медленно и без боли. Это и было милосердие, ваше высочество, единственное, какое я мог придумать.

– А Тео в ящике? Это тоже милосердие?

– Это неудобство, – сказал Морвед. – Мальчику двенадцать. При регенте он вырастет и будет королем, и, полагаю, неплохим, если его не испортят. А прятать его пришлось, потому что живого наследника, к которому есть доступ, обязательно кто-нибудь украдет и поднимет от его имени мятеж. Что вы и сделали бы, будь у вас на две недели больше времени.

Он сказал это без тени упрека. Просто как факт, из которого следует расчет.

Я стояла и смотрела на него и думала о том, что вот сейчас, впервые за три месяца, мне по-настоящему страшно.

Он не был безумцем. Он не наслаждался. Он не хотел трона ради трона: он хотел, чтобы сходились цифры, и был готов вычесть из них Сторожевое, потому что Сторожевое не сходилось.

– Одного не пойму, – сказала я. – Если все так, как вы говорите, зачем вам корона? Регентства мало?

Морвед встал.

– Регент подотчетен Совету, – сказал он. – Совет состоит из людей, которые за тридцать лет собирались дважды. Я не намерен объяснять этим людям, отчего пошлина на зерно поднята вдвое. Я намерен ее поднять.

Он пошел к двери и у двери обернулся.

– Кстати, ваше высочество. Не ищите брата в северной башне, его там нет, и не тратьте на это девять дней. И не тратьте их на мальчика у северных ворот. Я знаю, что он вас узнал: он в тот же вечер побежал к своему десятнику. Я велел его не трогать, потому что мне удобнее, когда он думает, что его не заметили.

Дверь закрылась.

Я села на пол там, где стояла.

Отца мне показали на шестой день.

Это тоже было решение канцлера, и оно было рассчитано, как все у него: он хотел, чтобы я увидела и перестала торговаться.

Меня провели в королевскую опочивальню утром, при двух гвардейцах, и оставили на четверть часа.

В комнате пахло воском, лекарствами и стариком.

Отец лежал высоко на подушках. Он был меньше, чем я помнила, вдвое меньше. Руки поверх одеяла лежали как чужие вещи, положенные на минуту. Кожа на них была тонкая, желтая, с коричневыми пятнами. Он дышал часто и мелко.

– Отец.

Он открыл глаза.

Он смотрел на меня секунд десять, и я видела, как он старается, как он тянет откуда-то со дна мое лицо, и как у него не получается.

– Ильса, – сказал он. – Ты воду поставила?

Мою мать звали Ильса. Она умерла, когда мне было четыре.

– Поставила, – сказала я.

– Хорошо, – сказал отец и закрыл глаза.

Я сидела возле кровати, держала его сухую руку и понимала одну очень простую вещь. Тот человек, что сбил на охоте стрелу клинком и два часа не мог разжать пальцы, ушел отсюда давно, задолго до того, как мэтр Ансельм начал отмерять ложку. Морвед травил не короля. Он травил старика, который и так уходил.

И еще я понимала, что через три дня этого старика поднимут порошком из кожаного ларца, вложат ему в руку перо и заставят говорить перед двенадцатью людьми, и что решать это буду я.

Крапиву я увидела на восьмой день.

Она пришла с прачками, с корзиной белья на бедре, в чепце, сгорбившись, приволакивая ногу, и была так похожа на замученную кухонную девку, что я не узнала ее, пока она не прошла мимо меня к окну и не начала снимать полог.

– Не оборачивайся, – сказала она в полог. – Стой где стоишь и складывай простыню.

Я взяла простыню.

– Все живы, – сказала Крапива. – Ансельм у дочери в городе, на Кожевенной, третий дом. Осмунд в предместье, у него там теперь тридцать четыре человека: погорельцы со Сторожевого, солевары и еще всякие. Марта Броль приехала вчера, стоит на постоялом дворе «Королевский герб», ларец при ней, я проверила.

– Как проверила?

– Влезла и посмотрела, – сказала Крапива. – Он под кроватью в мешке с луком. Умная баба.

– Книга?

– У нее. И расписки у нее, и старостина книга. Она сказала: пусть у меня полежит, я старуха, меня не тряхнут. – Крапива дернула полог. – Барон Тревен тоже приехал. Он к Марте ходил, и они полночи ругались, я под окном сидела.

– О чем?

– О тебе, – сказала Крапива. – Барон говорил, что ты дура и что тебя выдадут за ринландца, а Марта говорила, что дура или не дура, а мальчишку она своими глазами не видела и до тех пор палец о палец не ударит.

Я складывала простыню. Руки у меня дрожали.

– Тео не в северной башне, – сказала я.

– Знаю. Он в соляном подвале, – сказала Крапива. – Под западным крылом. Там у них сделана камора при леднике, дверь новая, замок ринландский, стража двое.

Я замерла.

Соляной подвал.

Тот самый, под которым, если верить одному бывшему десятнику дворцовой стражи, начинается ход в полроста и двести шагов длиной, по которому зимой возили лед и который не значится ни в одной описи со времен моего деда.

– Крапива. Бран жив?

– Жив, – сказала она. – В нижнем подвале, в общей яме. Я видела, как ему воду спускали.

– Он нужен мне живым и на ногах к вечеру равноденствия.

– Тогда мне нужны двое суток и человек, который проведет меня к яме, – сказала Крапива. – Я замки открываю, а двери мне никто не откроет.

Простыня в моих руках кончилась.

– Будет тебе человек, – сказала я. – Молодой, в ливрее не по росту. Его зовут Гельд.

Гельда я дождалась назавтра.

Воду в северное крыло носили дважды в сутки, и носили ее с караулом, потому что во всем, что касалось меня, канцлер был обстоятелен. Караульных ставили по двое: один у двери, второй сопровождал ведро.

На девятый день с ведром вошел он.

Он вошел, глядя строго в пол, поставил ведро у изразцов, выпрямился и уперся глазами в стену над моей головой. Ливрея на нем была все та же, не по росту, с подвернутыми рукавами.

– Гельд, – сказала я.

Он побелел.

– Мне не велено разговаривать, ваше высочество.

– А ты и не разговаривай. Ты слушай.

Он стоял, глядя в стену, и на скуле у него дергалась жилка. За дверью переминался второй.

– Ты донес на меня в тот же вечер, – сказала я. – Своему десятнику. Мне это сказал канцлер.

Гельд открыл рот, потом закрыл.

– Правильно сделал, – сказала я. – Ты присягал. За недонесение тебя бы повесили, а мать твоя осталась бы одна.

Он посмотрел на меня наконец.

– Я три ночи не сплю, – сказал он очень тихо. – Я к нему пошел и все сказал, и меня похвалили, и десятник мне поставил вина. А я потом пошел и во дворе стоял до утра.

– Отчего?

– Оттого, что вы мне саблю вернули, – сказал Гельд. – Я вам под руку кинулся, дурак, вы меня об дверцу приложили, а потом подняли саблю и подали. Рукоятью. – Он сглотнул. – И всех восьмерых отпустили. Нам десятник после сказал, что вы нас пожалели, потому что вам свидетели нужны были живые, для славы. А я стоял и думал: госпожа, ну какая вам с меня слава.

Я подошла ближе.

– Я тебя не куплю, Гельд, – сказала я. – Мне нечем. У меня нет ни денег, ни власти, и завтра меня выдадут замуж, а послезавтра увезут за море. Все, что я могу тебе предложить, это виселицу, если тебя поймают.

– А что надо-то? – спросил он.

– Провести одну прачку в нижний подвал. И назад.

Гельд взял пустое ведро.

– В нижний подвал ключ у ключника, а ключник пьет по четвергам, – сказал он. – Завтра четверг.

Он поклонился и вышел.

Кайден Ворр пришел ко мне в ночь перед равноденствием.

Он вошел без стука, как входят люди, у которых есть ключ, и постоял в дверях, пока глаза привыкали к темноте. Я не спала. Я сидела на подоконнике, под решеткой, и смотрела на кухонный двор.

Он не сказал ни слова.

Он подошел к столу, вынул из-за пояса что-то, завернутое в тряпицу, и положил.

Развернул.

На столе, в квадрате лунного света, лежал отцовский кинжал со щербиной у самой рукояти.

– Ты знаешь, что будет завтра, – сказала я.

– Знаю лучше тебя, – сказал Кайден Ворр. – Я расставлял людей.

Он пошел к двери.

– Кайден.

Он остановился, не оборачиваясь.

– Локоть ниже, – сказал он и вышел, и я услышала, как снаружи щелкнул замок.