Глава 3. Пепел Сторожевого

В долину мы спустились, когда огонь уже съел все, что мог, и принялся за то, что не хотел гореть.

Крыши провалились. Стены стояли черные, в них сквозило небо. Соляной амбар у околицы горел иначе, чем дома: пламя над ним было ровное, бледное, почти синее, и оно шипело, потому что соль плавилась и текла по головням стеклянной коркой. От этого над Сторожевым висел не только смрад. Над ним висел странный чистый запах, как от моря.

Я слезла с лошади у первого двора и пошла пешком, потому что лошадь не шла.

– Живые! – крикнул от колодца Бран. – Есть живые!

Их было одиннадцать.

Я запомнила это число навсегда, потому что считала сама, вслух, тыча пальцем в каждого, как считают овец. Одиннадцать из ста пятидесяти с лишним. Старуха в обгорелой юбке, которая всю ночь просидела в колодезной бадье, спущенной до воды. Кузнец с обожженными до мяса ладонями. Двое возчиков из обоза, чужие. Мальчишка лет девяти, живой потому, что мать вытолкнула его в подпол и легла сверху на крышку.

И семеро из тех, кто просто ночевал в поле, потому что сенокос.

Гвидо и Бран разбирали завал у старостиного двора до полудня. Разбирали руками, потому что багров не было, а те, что были, сгорели. Я таскала воду и лила ее на головни, чтобы можно было подойти, и у меня на ладонях лопнули все мозоли, которые я успела нажить за три месяца на тракте.

Мы вытащили из-под завала девятнадцать тел и бросили считать.

Крапива нашла в углях девочку и села рядом с ней прямо в горячую золу, и сидела так, не двигаясь, пока Бран не поднял ее за шиворот и не отнес к колодцу. Она не плакала. Она просто перестала говорить и молчала потом два дня.

К полудню ветер разогнал дым, и стало видно все.

Обоз стоял на площади. Восемь телег, сгоревших до железа: обода, оковка, петли. Соль вытекла и застыла лужами. А в лужах, в пепле, среди угольев, лежали слитки. Оплывшие по краям, потемневшие, но целые. Золото не горит. Золото просто ждет, пока прогорит все остальное.

Я подняла один. Он был еще горячий, и на нем не читалось клейма, и я стояла и думала о том, что вот эта штука в моей руке стоит дороже всего Сторожевого вместе с людьми и что кто-то в столице считает именно так.

– Он не жег золото, – сказала я вслух. – Он жег деревню вокруг золота.

Бран подошел, вытер лоб рукавом, размазав сажу.

– Не понимаю.

– Он не грабитель, Бран. Ему не нужно было ничего уносить, он и так все увез. Ему нужно было, чтобы никто не мог рассказать, что тут проходило и в каком количестве. – Я показала рукой на площадь. – В Сторожевом обозы перегружали. Тут меняли волов, тут ночевали возчики, тут староста писал в книгу, сколько телег прошло и с каким весом.

– Книга, – сказал Бран.

– Книга, – согласилась я. – И тридцать девять записей в ней.

Кузнец, которого звали Ставр, сидел у колодца с обожженными руками и раскачивался. Он услышал нас и поднял голову.

– Они не жгли книгу, – сказал он хрипло. – Они ее вынесли. Я видел. Двое вынесли ларь из старостиной горницы, до того как подожгли. И ящик из амбара тоже вынесли.

– А ты как уцелел?

– Я в кузне ночевал. У меня заказ, – сказал он и посмотрел на свои руки, замотанные мокрой тряпкой. – Заказ на восемь подков к утру.

Он говорил спокойно и складно, как говорят люди, у которых внутри еще не дошло.

Я села рядом с ним на сруб.

– Как звали старосту?

– Мидан. Мидан Кривой. – Кузнец подумал. – Он бы вас не пустил, госпожа. Он бы вас точно не пустил. Он служилых боялся до икоты, а разбойных еще пуще.

Он не знал, кто я. Он просто утешал.

– А чего они хотели-то? – спросил он погодя. – Мы ведь смирные. Мы оброк платили вперед. У нас недоимки не было.

Я не нашла что ответить.

Он подождал, потом кивнул сам себе, будто я все объяснила.

– Значит, не за недоимку, – сказал он. – Значит, за что-то большое. Это ничего. За большое не так обидно.

Я отошла к обгорелому плетню и стояла там, пока не перестало трясти.

Всю жизнь меня учили одному счету. Королевство, держава, польза, интерес короны. Всякий раз, когда отец подписывал указ о новой пошлине, за столом говорили: жестко, но необходимо, а иначе разорится казна. Я кивала. Я была послушная.

Я никогда не задумывалась, из чего складывается слово «казна». Оказалось, вот из чего. Из соляного амбара, кузни, тридцати дворов и человека по имени Мидан Кривой, который боялся служилых до икоты.

Морвед вычел их из счета, как вычитают порченый товар. Он даже не разозлился на них. Он просто посчитал.

Я оставила ему два слитка и сказала, чтобы делили на всех, кто выжил, и что если придут за долей чужие, пусть скажут: платил Шип. Кузнец кивнул, не глядя. Я думаю, он не запомнил.

Мы вышли из деревни к вечеру и встали на опушке, за версту, в сосняке, потому что оставаться на пепелище было нельзя: тот, кто жжет свидетелей, обязательно возвращается посмотреть, хорошо ли прогорело.

Он и вернулся. Только не оттуда, откуда я ждала.

Уже стемнело, когда вдоль кромки леса, шагах в трехстах слева, мелькнул огонек. Не пожар. Факел. Ровный, движущийся, прикрытый ладонью.

– Ложись, – шепнула я.

Мы легли в высокую траву, мокрую от росы, и она приняла нас беззвучно.

Фигура приближалась. Человек шел не как дозорный. Дозорный смотрит вперед и по сторонам, а этот все время оглядывался назад, на черное пятно деревни, и пригибался, и держался ближе к лесу.

Так ходит не тот, кто ищет. Так ходит тот, кто уходит.

Когда он подошел на бросок камня, стало видно ливрею: черное с серебром, цвета канцелярии. Конная стража при обозе.

Он был один. Коня он вел в поводу, и конь шел, понурив голову, а копыта у коня были замотаны тряпьем, чтобы не выдавали шага. Через седло был перекинут мешок, и мешок был тяжелый.

– Крапива, справа, – выдохнула я. – Бран, слева. Гвидо, держи его коня, если рванет.

Мы двинулись тремя дугами. Трава была мокрая, это помогало.

Он что-то почуял в последний миг: замер, вскинул голову. Поздно. Крапива вышла у него из-за левого плеча, Бран заслонил дорогу назад, а я встала между ним и лесом.

Он выхватил меч. Удар я приняла на свой клинок, вывернула кисть, и меч вылетел у него из руки и лязгнул о камень так, что в ночи это прозвучало как гром. Он потянулся к кинжалу на поясе, но Крапива уже стояла у него за спиной и держала острие под ухом.

– Не дергайся, – сказала она ласково, впервые за сутки открыв рот. – Шип не любит, когда ей мешают разговаривать.

Он замер. Глаза у него метались: с меня на Крапиву, с Крапивы на мешок.

– Я ни при чем, – выдохнул он. – Я простой стражник. Меня послали...

– Ты из охраны обоза, – сказала я.

Он вздрогнул. Слишком сильно вздрогнул.

– Ты стоял в Сторожевом. Твой обоз сгорел на площади. А ты уходишь в лес с мешком вместо того, чтобы нести службу. – Я подошла вплотную. – Вопрос один: чье это добро и куда ты его несешь.

Он посмотрел на мешок. И я по этому взгляду поняла, что он несет не деньги. Деньги так не держат. Так держат то, что боятся выпустить.

– Показывай.

– Там не мое, – он сглотнул. – Канцлерово. Мне велели вынести до огня и везти на юг, на заставу, и сдать под расписку.

Бран пнул мешок носком сапога. Тот глухо стукнул, и из горловины выскользнула бумага. Не монеты. Плотный свиток с красной сургучной печатью.

Я подняла его и развернула.

Письмо было короткое.

«Вольным Пределам, кому передадут. Женщина двадцати лет, темноволосая, зовет себя Шип, ходит с тремя. Взять живой. Мертвой втрое дешевле, но и мертвая годится. Цена: половина южных земель по реке и печать. Подписи не требуется, узнаете по щербине на кинжале, щербина у самой рукояти».

Я стояла и читала это в свете чужого факела.

Половина южных земель. За меня. Морвед никогда ничего не переплачивал, он был скупец до костей, и если он назначил такую цену, значит, я стоила ему дороже, чем тридцать девять обозов.

И еще значило вот что: он знал про щербину. Он видел кинжал в отцовской руке сто раз и запомнил.

– Ты знаешь, что тут написано? – спросила я.

– Не читаю я, – сказал стражник.

– Тебя как зовут?

– Осмунд.

– Откуда родом, Осмунд?

Он молчал так долго, что Крапива успела переступить с ноги на ногу.

– Отсюда, – сказал он наконец. – Со Сторожевого. Второй двор от кузни.

Я почувствовала, как у меня немеет лицо.

– Мать там, – сказал он ровно, глядя мимо меня в темноту. – И сестра с дитем. Я как узнал про приказ, побежал. Меня десятник за шиворот взял и сказал: стой, дурак, тебя первого туда и положат. А потом велел ларь вынести и мешок вынести и коня взять, чтобы я делом занялся и не смотрел.

Он замолчал. Потом добавил, все так же ровно:

– Я и занялся. Вынес. Копыта замотал. Хорошо вынес, аккуратно, ни один лист не помял.

Крапива опустила нож.

– Сколько их было? – спросил Бран.

– Сорок восемь конных и шесть с факелами. Кольцом встали. Сначала кольцом, потом уже жгли.

Я разрезала мешок кинжалом от горловины до дна, и бумаги хлынули на траву.

Расписки. Договоры. Оттиски печатей. Ларь со старостиной книгой Осмунд вез отдельно, приторочив к седлу, и книга была цела, и в ней рукой Мидана Кривого было записано тридцать девять обозов, вес и число, за три месяца.

Все то, что канцлер Морвед собирался тихо увезти из Сторожевого, пока Сторожевое догорает.

– Врать не буду, – сказала я, выпрямляясь. – Ты сегодня оказал мне услугу, сам того не желая.

Осмунд наконец посмотрел на меня. И я увидела, как в его лице что-то медленно сходится: свет факела, мой голос, кинжал у меня в руке и щербина у рукояти.

– Ты... – выдохнул он. – Погоди. Ты же утонула. Про тебя во всех церквях читали.

– Читали, – согласилась я.

– Ваше высочество, – сказал он и сел в траву, потому что ноги его не удержали.

Я присела перед ним на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне.

– Слушай меня, Осмунд со второго двора от кузни. Я дам тебе выбор, которого мне самой никто не дал. Либо ты едешь со мной и рассказываешь все, что знаешь про обозы, заставы и людей канцлера. Либо встаешь и идешь, куда шел, и сдаешь бумаги под расписку, и живешь дальше как жил.

– А что мне будет, если поеду?

– Скорее всего, смерть, – сказала я. – И скорее всего, скоро.

Он посмотрел на черное пятно долины, где еще светились красным отдельные точки.

– А если пойду?

– Тоже смерть. Просто позже и в постели.

Он вытер лицо ладонью, размазав сажу и слезы, и от этого стал похож на мальчишку.

– Мать у меня в подполе спала, – сказал он. – Может, и она в бадью успела. Как та старуха.

– Может, – сказала я, хотя знала, что подпол это худшее место при пожаре, и он тоже это знал.

Он встал.

– Поеду, – сказал он. – Только вы, госпожа, мне одно обещайте. Не про корону. Мне корона твоя без надобности. Обещайте, что тот, кто велел кольцом встать, до суда не доживет своей смертью.

Я хотела ответить.

Сзади, шагах в двадцати, хрустнула ветка.

Я обернулась.

Из-за сосны вышел человек. Не наш. Не стражник. Высокий, в черном плаще без герба, с лицом, закрытым капюшоном, и с арбалетом, взведенным и опущенным к бедру, как держат те, кто умеет стрелять от бедра.

– Принцесса Иллиана, – произнес он ровно, будто прочел с листа. – А ведь канцлер был прав насчет вас. Живая и щербатая.

Гвидо стоял в пятнадцати шагах у лошадей, спиной к нему, и своего арбалета в руках не имел.