Глава 3. Пепел Сторожевого

Мы не стали спускаться в долину. Опыт подсказывал: то, что горит, — уже не наше. Я спешилась на опушке, где начинался сосняк, и знаком приказала остальным держаться в тени. Крапива, Грэг и Сойка спрыгнули следом, не проронив ни слова, — мои люди давно научились читать меня без слов.

До Сторожевого было не больше версты. Запах гари висел в воздухе густо и тяжко, к нему примешивался тот сладковатый, тошнотворный душок, от которого у меня всегда сводило живот. Горело не просто дерево. Горело то, что когда-то было живым.

— Кто-то нас опередил, — сказал Грэг, и голос его дрогнул.

— Или догнал, — поправила Крапива. — Шип, ты же говорила, караван ушёл на день раньше.

Я смотрела на огонь, и внутри у меня медленно, как лезвие по стеклу, скреблась одна и та же мысль. Морвед не стал бы жечь свой собственный груз. Не стал бы уничтожать золото, ради которого продавал полстраны. Значит, горело не золото. Горели свидетели.

— Это не грабёж, — сказала я наконец. — Это зачистка.

Сойка, самый молодой из моих, побледнел под загаром.

— Но кто? Мы же единственные… кроме нас об этих расписках никто не знал.

Я промолчала. Потому что знала, кто. Канцлер Морвед был не из тех, кто ждёт, пока его ударят. Он почуял, что из казны заговорила трещина, и решил подпалить свои же следы. Обоз с солью, ночевавший в Сторожевом, был для него не золотом — был доказательством. Зачем оставлять улику, если можно сжечь её вместе с городом?

— Он бы не стал жечь город просто так, — вслух рассуждала я, скорее для себя, чем для них. — Если у него есть золото, у него есть способы его вывезти. Значит, здесь было что-то ещё. Что-то, что он не хотел оставлять.

Грэг хмыкнул.

— Уж не письма ли? Расписки, как ты говоришь. У него же их копии.

— Копии можно подделать, — отрезала я. — А вот то, что в этом обозе было особенного…

Я не договорила. Вдоль кромки леса, метрах в трёхстах слева, мелькнул огонёк. Не пожара — факела. Ровный, движущийся. Кто-то шёл по опушке, стараясь держаться к лесу ближе, но всё равно заметный на фоне зарева.

— Ложись, — шепнула я, и мы все трое рухнули в высокую траву.

Фигура приближалась. Вооружённая — в отсветах пламени блеснула сталь. Но шла она не как тот, кто ищет врага. Шла крадучись, пригибаясь, то и дело оглядываясь назад, туда, где горел город. Так ходит не дозорный. Так ходит тот, кто сам хочет уйти.

Когда он подошёл на расстояние броска, я увидела: на нём казённая ливрея конной стражи. Цвета Морведа — чёрное с серебром.

Он был один. И он нёс на плече какой-то мешок, притороченный к седлу… нет, к седла даже не было. Коня он вёл в поводу, ведя его за собой, и лошадь шла, понурив голову, с замотанными копытами.

С замотанными копытами, чтобы не слышно было шага.

— Крапива, — прошептала я, — справа обходи. Грэг, слева. Сойка, ты держишь лошадей.

— Шип… — начал было Грэг.

— Тащить живьём, — оборвала я. — Мне нужно, чтобы он говорил.

Мы двинулись тремя дугами, бесшумно, как умели. Трава была мокрая от росы, и это помогало. Стражник остановился, замер, будто почуял что-то, — но было поздно. Крапива вышла из-за него слева, Грэг — справа, а я перекрыла путь в лес.

Мужчина рванулся, вскинул меч. Удар я приняла на своё лезвие, вывернула, и он выронил клинок с лязгом, который в ночи прозвучал как гром. Тогда он потянулся за кинжалом на поясе, но Крапива уже приставила ему остриё к горлу.

— Не дёргайся, — сказала она ласково. — Шип не любит, когда ей мешают разговаривать.

Стражник замер. Глаза его метались — от меня к Крапиве, от неё к мешку на плече.

— Я ни при чём, — выдохнул он. — Я только пеший. Обычный стражник. Меня послали…

— Заткнись, — велела я, подходя вплотную. Луна светила мне в лицо, и я знала, каким его видит этот человек: тёмный силуэт с блестящими глазами и кинжалом, торчащим из-за пояса. — Ты из охраны обоза.

Он вздрогнул. Слишком сильно вздрогнул. Я попала точно.

— Ты был с обозом соли, что ушёл на день раньше. Тот, что ночевал в Сторожевом. А теперь город горит. И ты уходишь в лес со своей добычей вместо того, чтобы нести службу. — Я наклонилась к нему. — Вопрос в том, чья ты добыча и что ты уносишь.

Стражник глянул на мешок у своих ног — и в этот миг я поняла всё. Мешок был тяжёлый. Он висел у него на плече так, как носят не деньги — как носят то, что боишься выпустить из рук.

— Покажи, — сказала я.

— Там… — он сглотнул, — там не моё. Канцлер велел…

Грэг пнул мешок ногой. Тот глухо стукнул, и из горловины выскользнула бумага — не золото, не монеты. Плотный свиток с красной сургучной печатью. Я подняла его, развернула.

Письмо было от Морведа. Адресовано — на юг, в Вольные Пределы, где такие, как я, не имели имени. И в нём было три строки: «Убей принцессу. Живой или мёртвой. Цена — половина южных земель. Подписи не требуется, узнаешь по щербе на кинжале».

Я не сразу поняла, кто я теперь для этого человека. Просто грабительница, у которой на поясе висит оружие с приметной зазубриной — той самой, что оставил отец, когда когда-то сшиб ею наконечник стрелы, летевшей мне в грудь.

Стражник смотрел на меня. И в глазах его я читала медленное, запоздалое узнавание.

— Ты… — выдохнул он. — Погоди. Ты же утонула. Тебя же… в реке нашли.

Я свернула письмо. Вложила его ему обратно в мешок — и, наклонившись, разорвала мешок кинжалом от горловины до днища.

Бумаги хлынули на траву. Расписки. Договоры. Печать Совета. Всё то, что Морвед в спешке собирался увезти из Сторожевого, пока город ещё не провалился в пепел.

— Врать не буду, — сказала я, выпрямляясь. — Ты сегодня оказал мне услугу, сам того не зная.

Он бледнел на глазах.

— Что ты сделаешь со мной?

Я посмотрела на Сторожевое. Огонь уже угасал, и над долиной поднимался дым — ровный, серый, как пепел над могилой.

— Я уважаю тех, кто убегает, — сказала я. — Я сама такая. Но тебе, стражник, я дам выбор, который мне самой никто не дал. Либо ты едешь со мной и рассказываешь всё, что знаешь о каждом обозе Морведа. Либо ты остаёшься здесь и объясняешь пеплу, почему ты его предал.

Он смотрел то на меня, то на дым, то на расписки, рассыпанные по траве, — и я видела, как в нём борются и голод, и страх, и то, что у него ещё оставалось от совести.

— А если я всё расскажу? — спросил он наконец. — Что тогда?

Я улыбнулась — той улыбкой, от которой, слышала я однажды, у людей холодеет за пазухой.

— Тогда, — ответила я, — ты станешь первым, кто в этой войне перешёл на мою сторону до того, как узнал, что война уже началась.

Сзади хрустнула ветка. Я обернулась — и в этот миг из-за сосны, в двадцати шагах, вышел человек. Не мой. Не стражник. Высокий, в чёрном плаще, с лицом, скрытым капюшоном, и с арбалетом, взведённым у бедра.

— Принцесса Иллиана, — произнёс он, и голос его звучал ровно, как лёд. — А ведь канцлер был прав насчёт вас. Живой и щербатой.

И я поняла, что мы с ним стоим друг против друга, и у него в руках — взведённый арбалет, а у меня на поясе — отцовский кинжал с зазубренным лезвием, и до того самого мига я не знала, что значит по-настоящему быть мишенью.