Глава 2. Соль на золоте

Мы шли рысью, потому что галопом уже не могли.

Лошади хрипели, пена хлопьями летела с удил, и я считала не версты, а вдохи, и каждый вдох под моими коленями звучал так, будто у животного рвется что-то внутри. Тракт нырнул в старый сосняк, где ветви сплелись над головой темным шатром, и в низине, где дорогу перегораживал рухнувший бук, я натянула поводья.

– Четверть часа, – сказала я. – Не больше.

Ноги подкосились, едва я коснулась земли. Я уперлась ладонями в мокрую кору бука и стояла, согнувшись пополам, пока дыхание не вернулось на место.

– Шип, ты как? – Крапива спрыгнула следом, подхватила меня под локоть.

Ее лицо в свете луны казалось вырезанным из кости: острое, чуткое, с вечной готовностью ударить первой. Я знала это лицо три месяца, а до того не знала вовсе. Три месяца назад она стояла на телеге под перекладиной, с петлей на шее, за краденую ковригу, и глядела на палача с тем же самым выражением.

– Жива, – выдохнула я. – Золото не потеряли?

– Два мешка, – отозвался Бран, спешиваясь и хлопая по вьюкам. – И один с солью зачем-то прихватили.

– Не зачем-то. – Я выпрямилась и вытерла рот тыльной стороной ладони. – Затем, что под солью у них был еще слой. Я видела угол второго ящика, когда полог откинулся.

Крапива присвистнула.

– Ты хочешь сказать...

– Хочу сказать, что мы взяли меньше половины. Остальное ушло дальше, на юг.

Я подошла к лошади Гвидо, отвязала холщовый мешок с солью и запустила руку внутрь. Соль резала кожу на сбитых костяшках, осыпалась на траву белыми струйками. Пальцы нащупали твердый прямоугольный край.

Я потянула.

Второй слиток. С королевским соколом. И третий, и четвертый: они лежали плотно, как кирпичи в кладке, пересыпанные солью, чтобы не звякнуть на ухабе.

– Твою мать, – сказал Гвидо и сел на корень. – Они казну через соляной оброк гонят? Всю?

– Не гонят. – Я вытерла руки о штаны и подняла слиток к луне. – Уже угнали. То, что мы взяли сегодня, это одна партия. А сколько таких телег прошло за три месяца, пока я тонула и воскресала?

В сосняке стало слышно, как ухает сова.

– Тридцать девять, – сказал Гвидо.

Мы все повернулись к нему.

Он сидел на корне, положив арбалет поперек колен, и в темноте видна была только его борода, светлая от седины.

– Я считал, – сказал он. – С весны. От Мокрой Пади до южной заставы другой дороги нет, а у меня в Пади кум держит кузню, и он всякий обоз пишет на притолоке углем, чтобы знать, когда подковы понадобятся. Тридцать девять обозов с солью. Все на юг. Ни один обратно.

У меня похолодело внутри.

Тридцать девять обозов. Если в каждом столько же, сколько мы вытащили из одного, если хотя бы вполовину столько.

– Это весь золотой запас Гальмарина, – сказала я шепотом. – Все, что отец копил тридцать лет. Все, на что содержат стражу, чинят дороги и покупают хлеб в недород.

– И что теперь? – Крапива присела на корточки, подбросила на ладони слиток. – Вернемся за остальным?

– Не можем. После того как тот мальчишка меня узнал, Морвед выставит на трактах усиленные дозоры. Нас будут ждать на каждом повороте.

– Так он теперь знает, что ты жива. – Крапива посмотрела на меня в упор. – Шип, это конец. Он поднимет все гарнизоны.

– Знает, – согласилась я. – И это его самая большая ошибка.

Я поднялась, отряхнула соль с колен. В голове прояснилось, будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо.

– Раньше он охотился за неуловимым Шипом, который щиплет обозы на южных трактах. Разбойник, каких десяток на каждую сотню верст. А теперь он будет искать мертвую принцессу, которая воскресла, чтобы отобрать у него корону. Разница есть.

– Какая? – спросил Гвидо.

– Шип это страх. Его боятся, но у него нет лица и нет права. А мертвая принцесса это имя. Имя можно вписать в грамоту.

Я замолчала, потому что в голову вдруг пришла мысль, от которой перехватило дыхание.

– Бумаги, – я рванула к седлу, где висела переметная сума казначея. – Где бумаги?

Бран подал мне суму. Я развязала шнур зубами, потому что пальцы не слушались, вытряхнула на попону мятую стопку и поднесла верхний лист к луне.

Список. Даты, названия поместий, имена. И сумма против каждого.

– Господи, – выдохнула я, водя пальцем по строкам. – Это не казенные бумаги. Это расписки.

Я читала и не верила глазам.

Барон Тревен из Дола, четыре тысячи в золоте, за печать. Дом Кессель, шесть тысяч, за печать. Гильдия рудокопов Северного Гребня, три тысячи и право беспошлинной торговли, за печать. Начальник городской стражи Вельдхолла, полторы тысячи, просто так, без всякой печати, за то, что в нужную ночь будет спать.

Шесть восковых оттисков, приложенных к листам. Шесть держателей из двенадцати.

Я знала их всех.

Барона Тревена из Дола я знала с семи лет: он привозил ко двору сушеные яблоки в холщовых мешочках и совал их мне в ладонь тайком от нянек, потому что считал, что принцессу морят голодом. У него было три деревни, каменистая земля и восемь дочерей, которых надо было выдать замуж, и он в жизни не видел четырех тысяч в золоте разом.

Старый Кессель, глава Дома Кессель, тридцать лет держал соляные варницы и говорил моему отцу «ты» при закрытых дверях. Против его имени стояло шесть тысяч.

Начальник городской стражи Вельдхолла, толстый добродушный Ханно, учил меня в детстве свистеть в два пальца. Полторы тысячи. За сон.

Самое скверное было не в суммах. Самое скверное было в том, что суммы разные и разумные. Тому, кто беден и напуган, поменьше. Тому, кто крепок и упрям, побольше. Тому, кому не нужны деньги, а нужно право, вписано право. Морвед считал каждого поштучно, знал цену каждому и ни разу не переплатил.

– Он их не покупал, – сказала я. – Он их взвешивал.

– Разница есть? – спросил Бран.

– Купить можно любого дурака. А взвесить надо знать.

Я подняла глаза на своих людей.

– Он не просто вывозит золото. Он его тратит. Он покупает Совет.

– А брат твой? – тихо спросила Крапива. – Принц Теодрик? Он же наследник по крови.

Я посмотрела на нее, и, кажется, взгляд у меня был такой, что она отступила на шаг.

Тео. Двенадцать лет, слабое горло, привычка сбегать на пролив и часами болтаться в лодке, потому что на воде никто не заставляет учить генеалогию. Наследник по крови.

Кровь в Гальмарине не значит ничего. Кровь это повод собрать Совет. Дальше решает воск.

– Значит, у нас мало времени, – сказала я. – Морвед возьмет седьмую печать и станет королем при живом наследнике. А потом наследник простудится. Или перевернется на лодке.

Я свернула расписки и сунула за пазуху, туда, где под курткой лежал отцовский кинжал.

И тут вспомнила про третью бумагу.

Про ту, что лежала у меня в рукаве и жгла кожу с самого брода.

– Гвидо, – сказала я. – Сколько отсюда до Сторожевого?

Гвидо поднял голову.

– По дороге двадцать две версты. Напрямик, через Гнилую гриву, четырнадцать. Но через гриву ночью не пройдут лошади. Там осыпь.

– А пешком?

– Пешком до рассвета не успеешь, – сказал он ровно. – Шип. Не успеешь.

Бран встал. Он вставал редко, обычно ему хватало сидеть и быть большим.

– Даже если успеем, – сказал он. – Что дальше? Их полусотня с заставы. Нас четверо, и мы двенадцать часов в седле.

– Мы предупредим.

– Кого? Староста тебе не поверит. Ты для него разбойница с южного тракта, которая полгода режет обозы. Ты придешь среди ночи и скажешь: мужики, бросайте дома и бегите в лес, потому что у меня краденая бумажка. Тебя свяжут и сдадут за награду.

Он был прав. Он почти всегда был прав, и это было самое утомительное его свойство.

Я стояла над попоной, на которой лежали слитки, расписки и краденая соль, и думала о простой вещи.

Три месяца я жила легко. Я щипала обозы, платила своим, кормила три деревни за то, что они молчат, и придумывала себе, что это война. Это была не война. Это была игра в догонялки с человеком, которому мои догонялки ничего не стоили: он списывал украденное на разбой и печатал новые бумаги.

Война начинается там, где начинают гореть чужие дома.

– Если мы не поедем, – сказала я, – то завтра к вечеру я узнаю, что в Сторожевом сгорело сто сорок человек, и буду знать, что могла попробовать. И вот с этим я жить не берусь. А с тем, что попробовала и не успела, как-нибудь проживу.

Бран смотрел на меня долго.

– Ладно, – сказал он и пошел к лошадям. – Только запомни, Шип: ты решила это не как атаманша. Ты решила это как принцесса. Хуже некуда.

– Тогда мы придем не с бумажкой, – сказала я. – Мы придем со слитком.

Крапива подняла голову.

– Что?

– Староста мне не поверит. А золото верит любому. – Я стянула с седла один мешок и опустила на попону, и он лег с тем глухим, сытым стуком, с каким ложится только золото. – В Сторожевом двор старосты, тридцать дворов, кузня, соляной амбар и постоялый двор. Там сейчас ночует обоз с моим золотом и полусотня, которая утром подожжет крышу над спящими. Мы не будем спасать обоз. Мы будем поднимать людей.

– За деньги, – сказал Бран.

– За деньги, – согласилась я. – Как всех. Как Морвед покупает печати. Мне не нужна их любовь, мне нужно, чтобы к рассвету во дворах не осталось живых.

Гвидо кряхтя поднялся.

– Лошади не дойдут, – сказал он.

– Значит, возьмем других.

В четырех верстах, на развилке, стояли Липки: восемь дворов и почтовая подстава, где держали сменных лошадей для казенных курьеров. Я знала это, потому что раньше на этих лошадях ко мне возили письма от жениха.

Мы взяли подставу тихо. Бран просто вошел в конюшню и встал в дверях, и заспанный конюх, глянув на него снизу вверх, решил, что спорить не стоит. Крапива вывела четырех свежих. Я положила на бочку с овсом слиток королевского золота, тяжелый, с соколом, и придавила его сверху уздечкой, чтобы не сдуло.

– Скажешь, отняли силой, – сказала я конюху. – И это будет чистая правда.

Он таращился на слиток, и рот у него был открыт.

– За такое, госпожа, я вам полконюшни отдам.

– Не надо полконюшни. Надо, чтобы ты завтра рассказал в трех кабаках, что видел Шипа и что Шип платит.

– И еще скажи, – добавила Крапива, влезая в седло, – что Шип платит золотом, а канцлер платит огнем. Пусть это скажет тоже.

Конюх посмотрел на нее, на тощую девчонку в мужской рубахе, и вдруг перекрестился.

Мы вылетели из Липок в третьем часу ночи. Свежие лошади шли зло и весело, и на короткое время мне даже показалось, что мы успеваем.

Мы шли на юг. Луна ушла за гриву, и небо на востоке из черного стало серым, потом сизым, а потом в нем появилась та мутная, разбавленная краснота, которую я поначалу приняла за зарю.

– Рано для зари, – сказал рядом Бран.

Он придержал коня. Я тоже.

Мы вылетели на пригорок над долиной, и я осадила лошадь так резко, что она взвилась на дыбы и едва не сбросила меня в репейник.

Внизу горело Сторожевое.

Огонь взметался к небу рыжими космами, и ветер тянул на нас запах гари, и в этом запахе было еще что-то, сладковатое и тошнотворное, от чего у меня свело живот. Горели не дрова. Горели дома, а в домах горело то, что было живым.

Я смотрела на это сверху, с холма, придерживая храпящую лошадь, и не могла ни вдохнуть, ни отвести глаз.

– Мы опоздали на час, – сказал Гвидо глухо.

– Нет, – ответила я.

Я вытащила из рукава лист с личной печатью Морведа и развернула его на луке седла. Буквы в красноватом свете читались легко, как днем.

– Тут написано: на рассвете. А рассвет еще не начался. Они подожгли раньше срока.

Ветер переменился, и дым пошел на нас, и лошади попятились.

– Приказ был у казначея. Мы взяли его в шесть вечера. – Я слышала свой голос будто со стороны, ровный и очень тихий. – А через семь часов кто-то поднял полусотню на два часа раньше и сжег деревню в темноте, вместо того чтобы делать это по свету.

Бран повернулся ко мне. Лицо у него было красное от зарева.

– Кто-то знал, что бумага у тебя, – сказал он.

– Кто-то знал, что я поеду, – сказала я.