Глава 13. Дорога за солью

Судили меня в том же Соляном зале, через двадцать дней, и заняло это меньше времени, чем в свое время меня одевали к венчанию.

Я стояла посреди зала, без стула, как положено. На мне была та же кожаная куртка, которую мне вернули из кладовой вместе с сапогами: платье цвета соли отдали на переделку в церковную ризу, и, по-моему, это было единственное разумное употребление, какое ему нашли.

Писарь читал список.

Двадцать два обоза. Шесть тысяч четыреста слитков, из них цело и возвращено пять тысяч двести. Четыре подставы. Одиннадцать раненых стражников, из них двое покалеченных: тому, кому Гвидо всадил болт под ключицу, отняли руку.

Я слушала и не отводила глаз. Это был мой список, я подала его сама, и в нем не было ни одного слова, которого я не могла бы подтвердить.

– Разбой на королевских трактах карается смертью, – сказал старый Кессель.

– Знаю, – сказала я.

По залу прошел шум. Тео на троне, слишком большом для него, вцепился в подлокотники, и я, не поворачивая головы, очень надеялась, что он смолчит, потому что если бы он вмешался, то испортил бы все, чего мы добились.

Он смолчал. Ему было двенадцать, и он уже понимал, где нельзя.

Совет совещался полтора часа.

Приговор вышел такой, какого никто не ждал, и придумала его, как я потом узнала, Марта Броль, а отшлифовал барон Тревен, у которого восемь дочерей и потому большой опыт по части хитрых решений.

Смерть заменили. Мне определили вечное отлучение от столицы: в Вельдхолле мне отныне нельзя ночевать, а бывать можно только по вызову Совета. Права на корону я сложила сама, и это подтвердили отдельной строкой, за себя и за потомство. Возмещение оставшегося назначили выплачивать пожизненно, из чего следовало, что платить я буду до старости.

А еще мне дали должность.

Дорожный смотритель южных трактов. Без жалованья, потому что жалованье шло бы в счет возмещения, а значит, не имело смысла. Под мою руку отдали три сотни верст от Мокрой Пади до южной заставы, двенадцать человек стражи и право требовать людей у любого старосты по дороге.

– Ты их обирала, ты их и охраняй, – сказала мне потом Марта Броль. – Дороги без хозяина не бывает. Ты этой три месяца была хозяйкой, только с той стороны.

Морведа судили через неделю после меня, и его судили дольше.

Он защищался сам, без стряпчего, и защищался хорошо: он говорил цифрами, и цифры у него сходились. К концу второго дня в зале сидели люди с серыми лицами, потому что все услышали, сколько на самом деле стоит держава и чем за нее платили при трех царствованиях подряд.

Он не отрицал ничего. Он объяснял.

Ему вынесли смертный приговор, и он выслушал его, слегка склонив голову набок, как слушают неточный доклад.

А потом встала Марта Броль и попросила слова.

– Отдайте его нам, – сказала она.

– Зачем, старшина? – спросил Кессель.

– Затем, что он всю жизнь считал соль, а варил ее ни разу, – сказала Марта. – Пусть поварит. У меня на чрене работа тяжелая, руки сходят за полгода, но люди живут. Он проживет.

Так канцлер Морвед уехал в Белый Лог, и там он до сих пор, и, говорят, ведет учетные книги слободы лучше всех, кто их вел до него, и оброк с варниц теперь платится в срок и до медяка.

Тео короновали в первый день зимы.

Корона была велика ему на два пальца, и ее подложили войлоком. Он сидел прямо, держал руки на подлокотниках и ни разу не кашлянул за всю службу, хотя простыл накануне: он готовился к этому три дня, тренировался не кашлять, и я об этом знала, потому что подслушала под дверью, как он тренируется.

Регентский совет составили из пятерых: Кессель, Тревен, Марта Броль и еще двое, из тех, кто денег не брал. Меня туда не позвали и не могли позвать.

Мы простились с ним на другой день, в нижнем дворе, у колодца, откуда я в детстве считала шаги.

– Илли, – сказал король Гальмарина, глядя себе под ноги. – А если я велю, они отменят?

– Не отменят.

– Я король.

– Ты король при пяти опекунах и при законе, который вчера спас тебе жизнь, – сказала я. – Если ты его отменишь для меня, завтра его отменят против тебя. Так это работает.

Он молчал, ковыряя носком сапога камень.

– Я к тебе буду ездить, – сказал он. – На тракт. Мне же можно на тракт?

– Тебе можно все, кроме лодки, – сказала я.

Он вдруг засмеялся, и это был первый раз, когда я услышала, как он смеется, с самого Змеиного спуска.

Потом он сунул мне сверток.

В свертке был отцовский кинжал со щербиной. Его забрали как улику еще в ночь равноденствия, и писарь приобщил его к делу под номером, и я думала, что больше не увижу.

– Я его выкупил, – сказал Тео. – У казны. За свои, за карманные. Мне их дают сорок монет в месяц, я четыре месяца копил.

Ленну Ворр привезли в конце осени, кораблем.

Ей было тринадцать, она была тощая, с обкусанными ногтями и с той жуткой вежливостью, какая бывает у детей, выросших при монастыре. Отца она помнила плохо. Она помнила, что он был высокий и что от него пахло железом.

Ей рассказали не все. Ей сказали, что капитан Кайден Ворр служил королю, три года был в тайной должности и погиб в Соляном зале, заслонив собой наследника. Все это чистая правда, до последнего слова, и никакой другой правды ей не нужно, пока она не вырастет и не спросит сама.

Я отдала ей арбалет.

Тот самый, номер сто девятнадцать, с коротким плечом, который двенадцать лет назад делал Гвидо, а потом с ним ходил Тихий и стрелял в меня в сосняке под Сторожевым. Перед тем как отдать, я отнесла его в оружейную и попросила мастера отпустить пружину и закалить заново, как велел Гвидо.

Мастер посмотрел клеймо, три насечки на скобе, и долго молчал.

– Это Гвидова работа, – сказал он.

– Его.

– Я у него подмастерьем стоял, – сказал мастер. – Он мне двадцать лет назад руку сломал за то, что я тетиву не так вязал. Сделаю в лучшем виде.

Осмунду повезло больше, чем всем нам.

Его сестра нашлась.

Она была среди тех семерых, что в ночь пожара ночевали в поле, потому что стоял сенокос, и ушла с ребенком на руках в Долгую Слободу, и просидела там два месяца, не зная, что брат жив, и оплакивая его вместе со всеми. Мать не нашлась. Про мать он больше не спрашивал.

Осмунд служит у меня старшим над дорожной стражей. Он единственный из двенадцати, кто умеет читать подорожные, и он читает их вслух, с выражением, и купцы его за это боятся.

А Крапиве пошел пятнадцатый год.

Она не выросла ни на палец, зато обзавелась привычкой ходить в мужском и щуриться, и у нее теперь свои три человека и свой участок от Липок до брода. Замки она открывает по-прежнему быстрее всех в Гальмарине, но теперь ей за это платят из королевской казны, а не наоборот.

Один раз в месяц она уезжает на два дня и не говорит куда. Я знаю куда. В Сторожевое, на пустое место, где стоял старостин двор. Там теперь ставят новую деревню, и на площади уже сложили колодезный сруб.

Мы вышли из Белого Лога с первым зимним обозом в конце ноября.

Двенадцать телег с солью, шестнадцать возчиков, восемь моих. Соль шла в столицу и дальше на север, по новой пошлине, вчетверо меньше прежней, и потому Марта Броль в этом году нагрузила телеги с верхом.

Шли медленно. Дорога стояла подмерзшая, в колеях, и на подъемах приходилось подпихивать.

Я ехала в голове обоза, в старой кожаной куртке и в казенном плаще дорожного смотрителя, который мне выдали в Вельдхолле и который был мне велик. Отцовский кинжал висел на поясе открыто, рукоятью вперед, потому что теперь мне не надо было его прятать.

К вечеру третьего дня мы подошли к Волчьему камню.

Тому самому. Серому валуну на повороте, за которым дорога идет под уклон и всякая телега, у которой неладно с осью, обязательно об этом расскажет.

Солнце валилось за холмы. Пыль в это время года не поднимается, но небо было такое же, рыжее и низкое.

Из орешника у обочины вышли пятеро.

Они вышли не спеша, врастяжку, перекрыв дорогу: четверо с рогатинами и один с луком, все в дерюге, все с тряпками на лицах. Молодые. Голодные. Обычные.

Обоз встал. Возчики полезли под телеги.

Мои восемь начали разворачиваться, но я подняла руку, и они остались на местах.

Я тронула лошадь и подъехала шагов на десять.

– Плата за проезд, – сказал тот, что с луком, и голос у него сорвался на середине. – Все, что звенит.

Я посидела в седле, глядя на них сверху.

– Хорошее место выбрали, – сказала я. – За камнем уклон, обоз растянется, а ты со своего бугра держишь всю дорогу. Кто учил?

Он не ответил.

– А теперь плохое, – сказала я. – Соль не звенит. В телегах соль, вся до одной, из Белого Лога, по новой пошлине. Груз казенный, идет под королевской охраной, и если вы его возьмете, вас будут искать не двенадцать моих, а гарнизон из Мокрой Пади, и найдут за трое суток, потому что соль надо где-то продать, а продать ее вам негде.

– Мы не дурней тебя, – сказал парень с луком.

– Дурней, – сказала я. – Я это место знаю лучше всех живых. Я тут летом взяла обоз с золотом и ушла, и мне это стоило четверых.

Он опустил лук на палец.

– Ты кто?

Я откинула капюшон.

– Дорожный смотритель южных трактов, – сказала я. – А до того меня тут звали Шип.

Их качнуло. Тот, что стоял крайним справа, сделал шаг назад и остановился.

– Шип вешают, – сказал парень с луком неуверенно.

– Шипа помиловали и заставили сторожить эту самую дорогу, – сказала я. – И, поверь, это придумал человек с очень скверным чувством юмора.

Они стояли и не знали, что делать.

Я слезла с лошади. Подошла к ближайшей телеге и отсыпала из мешка соли в холстину: фунта четыре, может, пять. Потом вернулась и положила узел на землю посередине дороги, между ними и мной.

– Это вам, – сказала я. – Не подачка. Это плата за проезд, я ее сама назначила и сама плачу. Соль в лесу дороже серебра, вы это знаете.

Парень с луком смотрел на узел.

– А дальше что?

– А дальше идите в Сторожевое, – сказала я. – Это отсюда девять верст. Там ставят деревню заново, и там кормят всех, кто работает, потому что у них рук не хватает и не хватит до весны. Скажете, что вас прислал смотритель. Кузнеца зовут Ставр, у него черные пальцы, он вас возьмет.

– А если не пойдем?

– Тогда через месяц я вас тут встречу второй раз, и второго раза не будет, – сказала я. – Я эту дорогу знаю, парень. Я по ней ходила с той стороны.

Они забрали соль и ушли в орешник.

Пошли ли они в Сторожевое, я не знаю до сих пор. Мне хочется думать, что пошли хотя бы двое.

Обоз тронулся. Колеса захрустели по мерзлой колее, и передний возчик, старик из Белого Лога, оглянулся на меня с козел и покачал головой, но ничего не сказал.

Мы прошли Волчий камень и пошли под уклон.

Солнце село окончательно. Стало холодно, и небо на востоке уже налилось той высокой чернотой, в которой к ночи проступят звезды.

Я ехала в голове обоза с двенадцатью телегами соли за спиной, и у меня не было ни короны, ни имени, ни дома, куда можно вернуться на ночь.

Зато у меня была дорога. Три сотни верст, от Мокрой Пади до южной заставы, со всеми ее бродами, объездами, кабаками и людьми.

Мне ее отдали в наказание.

Я приняла как подарок.