Глава 10. Серый волк

Болт ударил Кайдена Ворра в наплечник и сбил его на колено.

Он не упал. Он качнулся, оперся о камень левой рукой и поднялся, и я увидела, как древко торчит у него из плеча вбок, потому что вороненая пластина приняла удар косо и не пустила железо глубже.

Гвидо стрелял с двухсот шагов, сверху, ночью, в человека в броне, и попал в единственную точку, куда стоило целить. Он всегда попадал.

Потом наверху загремело.

Двенадцать арбалетов не щелкают. Двенадцать арбалетов сыплются одной короткой очередью, как град по крыше, и после этого наступает тишина, в которой отчетливо слышно, как катится вниз потревоженный камешек.

– Гвидо! – заорала я.

Никто не ответил.

Я бросилась вверх по осыпи и пробежала шагов десять, прежде чем меня сбили с ног.

Двое взяли меня сзади под руки, третий выкрутил запястье, и кинжал вылетел из моей руки и звякнул о камень. Я укусила чей-то палец через кожаную перчатку, и меня ударили в живот, коротко и деловито, без злости, ровно чтобы согнуть.

Бран дрался за каретой.

Ему дали подраться. Я это поняла позже, когда все кончилось: они не наваливались, они ходили вокруг него по одному и щупали, как травят медведя на потеху, потому что им было интересно. Он свалил троих секирой и четвертому сломал руку, а потом кто-то сзади ударил его древком под колено, и он осел, и на него легли впятером.

Он ревел под ними. Я никогда не слышала, чтобы человек так ревел.

Крапивы не было. Крапивы нигде не было, и наверху, за спинами ловчих, кто-то кричал, что по осыпи кто-то ушел и что осыпь сходит и лезть нельзя.

Тео так и не проснулся.

Гвидо принесли вниз через полчаса.

Его несли двое, за руки и за ноги, и положили на дорогу возле кареты, потому что Кайден велел положить его именно там.

В нем было три болта: в бедре, в животе и под ключицей. Живот был самое плохое.

Он был еще жив.

Мне позволили подойти. Меня подвели, придерживая с двух сторон за локти, и я упала возле него на колени, и они меня не подняли.

– Гвидо.

Старик открыл глаза. Зрачки у него плавали, но он меня узнал.

– Я слышал, – сказал он.

– Что?

– Ты хотела крикнуть, чтоб я не стрелял. – Он усмехнулся уголком рта, и на подбородке у него было черное. – Я по вдоху понял. Ты вдохнула так, как перед «не надо».

– Зачем? – сказала я. – Гвидо, зачем.

– А затем, – прошелестел он, – что мне десять дней всего и было. Мэтр сказал. Десять. А тебе, дуре, еще жить.

Он повел глазами, ища кого-то, и не нашел.

– Девчонка ушла?

– Ушла.

– Ну и ладно, – сказал Гвидо. – Ну и хорошо.

Потом он замолчал надолго, и я думала, что все, но он вдруг сказал совсем ясным голосом, будто из другого места и другого времени:

– Сто девятнадцатый я делал зимой. Плечо короткое, натяг полный, там все на волосок. Скажи ему, что перекалили пружину. Скажи, пусть отпустит и заново.

– Скажу.

– Он был хороший мальчик, Шип, – сказал Гвидо. – Он ко мне в оружейную бегал. Ему точило нравилось.

Он умер, не договорив, между двумя словами, и я даже не поняла, на каком именно.

Я сидела возле него на камнях и держала его руку, всю в старых ожогах от окалины, и не плакала, потому что не умела при чужих. Меня подняли не сразу. Кайден Ворр стоял в стороне, с болтом, торчащим из наплечника, и ждал.

Потом он подошел и остановился надо мной.

– Он был лучшим оружейником, какого я знал, – сказал он.

Я подняла голову.

– Ты его убил.

– Я его убил, – согласился Кайден. – Тебе будет проще, если я скажу, что мне жаль?

– Нет.

– Мне жаль, – сказал он все равно.

Меня везли на север четверо суток.

Первые сутки в возке, связанной, с мешком на голове, потому что так положено. Потом мешок сняли, а на вторые сутки развязали руки и посадили в седло, приторочив повод к луке чужого коня, потому что на возок мы теряли время.

Тео везли в той же черной карете, в том же сундуке, только цепь сняли. Мне разрешили сидеть с ним днем. Не из милосердия: он приходил в себя и начинал кричать, а при мне не кричал.

Он был легкий, как птица. Он спал по шестнадцать часов, а когда просыпался, спрашивал одно и то же: где отец и правда ли я умерла. Каждый раз заново.

На вторые сутки зелье стало отпускать, и он начал вспоминать.

– Меня взяли на пристани, – сказал он, лежа щекой на моем колене и глядя в потолок кареты. – Я лодку вытаскивал. Они сказали: ваше высочество, беда, сестрица ваша утонула, велено вас увезти в безопасное место. Я и пошел сам. Я даже бежал, Илли. Я бежал впереди них.

– Тео.

– А потом в возке дали воды, и я заснул. – Он подумал. – А потом было долго.

– Сколько долго?

– Не знаю, – сказал он. – Там темно. Я считал, когда кашу давали. До двухсот двенадцати досчитал, потом сбился и заново начал.

Двести двенадцать. Две каши в сутки. Больше ста дней.

Я сидела и гладила его по слипшимся волосам и молчала, потому что если бы открыла рот, то закричала бы.

– Илли, – сказал он погодя. – А я привык.

– К чему?

– К ящику, – сказал Тео. – Первый месяц я стучал и плакал, а потом привык. Там если лечь боком и подтянуть колени, то помещаешься хорошо. Я песни пел. Я все песни забыл, какие знал, только одну помню, про мельника.

Он помолчал.

– Ты только не говори отцу, что я привык, – сказал он. – Это стыдно.

Бран ехал сзади в железной клетке на телеге. Ему сломали два ребра и, кажется, что-то в колене. Один раз, на привале, он поймал мой взгляд и очень медленно, чтобы я разглядела, показал глазами вниз, себе под ноги.

Под ногами у него была телега. Я не поняла.

Потом поняла: он показывал не под ноги. Он показывал под землю.

Потерна.

Он помнил. Он лежал в клетке со сломанными ребрами и помнил, что у нас есть ход, и ждал, что я тоже помню.

На третью ночь Кайден Ворр пришел к моему костру и сел напротив.

Он снял броню. В обычной кожаной куртке, с рукой на перевязи, он выглядел просто пожилым мужчиной, который устал в дороге.

– Ешь, – сказал он и подвинул мне миску.

– Не хочу.

– Ешь, Иллиана. Тебя через десять дней выведут к алтарю, и ты должна выглядеть как выздоравливающая, а не как загнанная. Иначе двенадцать человек в зале заметят и им станет неловко, а канцлер не любит, когда людям неловко.

Я взяла миску.

Мы сидели и молчали, и в костре стреляла сырая ветка.

– Ленна, – сказала я.

Он не вздрогнул. Он вообще никогда не вздрагивал.

– Что Ленна?

– Твоя дочь. Ей было десять, когда ты умер. Значит, сейчас тринадцать.

– Тринадцать, – сказал Кайден. – Хоть тут не ошиблась.

– Где она?

Он смотрел в огонь.

– В Обители Тихих Сестер, за проливом, – сказал он. – Хорошее место. Крыша, сад, восемь послушниц и двадцать девочек. Ее учат счету и травам. Меня она почти не помнит: виделись мы за три года дважды и оба раза через решетку сада.

– Он держит ее.

– Он ее содержит, – поправил Кайден. – Разница не такая большая, как хочется думать, но она есть. Он ни разу мне не угрожал, Иллиана. Ни единого раза, ни словом. Он просто раз в три месяца присылает мне записку: «Ленна здорова, я справлялся». И все.

Он повернул голову.

– Знаешь, что самое скверное? Записка правдивая. Она и правда здорова. Он не врет, он никогда не врет по мелочи, у него на это память.

– Что было в оружейной башне? – спросила я.

Кайден подобрал прутик и стал ворошить угли.

– То, что и должно было быть. Я нашел приходную книгу соляного двора, где веса не сходились, и пошел с ней к твоему отцу, а твой отец в тот месяц уже плохо соображал, и он отправил меня к канцлеру. Разберитесь, капитан, у меня голова болит. И я пошел разбираться.

Он усмехнулся.

– Ночью в башне случился пожар. Меня взяли свои же, из ночного караула, четверо, которых я сам ставил. И утром Морвед пришел ко мне в подвал, сел, как я сейчас перед тобой, и объяснил положение. Гроб уже стоял в часовне. Лекарь уже подписал. Он сказал: капитан, вы человек чести, и мне это в вас нравится, но честь ваша стоит ровно столько, сколько за нее платят, а платить за нее буду не я, а девочка десяти лет, и не деньгами.

– И ты выбрал.

– Я выбрал, – сказал Кайден Ворр. – В ту же ночь. Не мучился, не рвал волосы, выбрал за час. И знаешь, если бы можно было вернуться, я бы выбрал так же, потому что это правильный выбор, Иллиана. Это единственный правильный выбор, какой у меня был.

Я сидела с миской на коленях и смотрела на этого человека, и понимала, что он говорит правду и что правда его тошнотворна, и что если бы у меня была дочь, я бы, наверное, сделала то же самое.

– За три года ты убил сколько? – спросила я.

– Сорок одного, – сказал он, не задумываясь. – И теперь еще твоего оружейника. Сорок два.

– И это тоже правильный выбор?

– Это цена правильного выбора, – сказал Кайден. – Их не бывает без цены, и платят за них никогда не те, кто выбирает.

Он поднялся и постоял, глядя на меня сверху.

– Ты все время думаешь, как меня перевернуть, – сказал он. – Не думай. Ты можешь предложить мне только одно: пойти против него и надеяться, что успею вытащить Ленну. А я знаю, чем кончается «надеюсь». Я тебе сорок два раза показал, чем.

– Тогда зачем ты сел к моему костру?

– Затем, что мне не с кем разговаривать, – сказал он просто. – Ты вторая, кому я за три года сказал ее имя вслух.

Он ушел, и я долго смотрела ему в спину.

На четвертое утро я поняла, что Крапиву не взяли.

Поняла не потому, что мне сказали, а потому, что перестали спрашивать. Первые двое суток меня спрашивали часто и вроде бы между делом: сколько вас было, кто держал лошадей, кто ходил в Белый Лог, что ты отдала Марте Броль. На третьи сутки спрашивать перестали и вместо этого отправили назад, на юг, два десятка конных.

Значит, ищут. Значит, не нашли.

И еще значило вот что: у меня ничего не осталось на руках, зато все, что стоило иметь, было на теле у четырнадцатилетней девчонки, идущей где-то по осыпям с расходной книгой моего отца под рубахой.

Я цеплялась за эту мысль четверо суток, как цепляются за перила.

В Вельдхолл нас привезли на четвертые сутки, в полдень, и въезжали мы не через главные ворота, а через северные, каретные, где ждали, пока сменят караул.

Я сидела в карете рядом со спящим Тео и смотрела в щель между занавесью и рамой.

Двор был вымощен серым камнем. Тот самый двор, где я в детстве считала шаги от колодца до кухонной двери и всегда сбивалась на семнадцатом.

У воротной арки, опершись на алебарду, стоял часовой.

Молодой, в новой ливрее не по росту, с длинной перевязью и с тем особенным выражением, какое бывает у мальчишек на первом месяце службы, когда стоять положено гордо, а хочется сесть.

Карета поравнялась с ним, и он посмотрел в щель.

Прямо мне в лицо. С трех шагов.

Он узнал меня мгновенно. Я увидела, как под кожей у него отхлынула кровь, точно так же, как тогда, на тракте, у Волчьего камня, в свете уроненного факела.

Гельд.

Он открыл рот. Алебарда качнулась и поехала у него из руки.