Глава 12. Соль и корона

Гроза шла с юга весь день и никак не могла дойти.

Небо к полудню стало цвета старого олова, воздух загустел, и в замке начали болеть головы. В часовне свечи горели прямо, ни одна не колебалась, и от этого казалось, что мир задержал дыхание.

Меня одевали три часа.

Платье цвета соли легло на плечи, тяжелое, как доспех. Волосы убрали в две косы и уложили короной. Кольцо Ринланда надели на палец и поправили нитку изнутри.

Кинжал со щербиной я привязала к бедру под юбкой, поверх чулка, шнурком от корсажа. Женщины, одевавшие меня, не могли этого не заметить.

Ни одна не сказала ни слова. Старшая, седая, с лицом как печеное яблоко, только затянула шнурок потуже.

Венчание назначили на пятый час пополудни, Совет на восьмой.

Герцог Астер Ринландский ждал у алтаря.

За три месяца он стал еще румянее. Он смотрел на меня, идущую по проходу, с искренним удовольствием, как смотрят на хорошую лошадь, которую наконец привели с выпаса, и, кажется, был совершенно счастлив.

Часовня была полна. Двенадцать держателей печатей стояли по правую руку, отдельной колодой. Барон Тревен из Дола глядел в пол. Марта Броль стояла крайней, в темном суконном платье, широкая, как шкаф, и негнущиеся ее пальцы были сложены на животе.

А в первом ряду слева, между двумя гвардейцами, стоял мой брат.

Морвед поставил его так, чтобы я видела всю церемонию.

Тео был вымыт, острижен и одет в синий бархат. Он стоял очень прямо, как его учили, и держал руки по швам, и был бледен той особой бледностью, какая бывает у детей, которые изо всех сил стараются не подвести.

Он поймал мой взгляд и чуть заметно поднял подбородок. Держись, мол.

Я шла к алтарю и считала шаги, как считала в детстве от колодца до кухонной двери.

Священник читал. Астер отвечал громко. Меня спросили, и я сказала «да», потому что в тот час у меня в руках не было ничего, кроме этого «да», а разменивать его на скандал в часовне было глупо: тут не было ни Совета в сборе, ни бумаг, ни моего отца.

Мне подали перо, и я подписала брачный договор.

Морвед стоял в трех шагах и смотрел, как я подписываю, и лицо у него было спокойное и слегка усталое. Он вычеркивал строку из списка.

Когда мы выходили из часовни, ударил первый гром.

Он ударил близко, коротко, и Тео дернулся всем телом, а гвардеец справа взял его за плечо.

Я увидела это через все крыло, через головы, и у меня внутри что-то оборвалось и встало на место.

Зал Совета в Вельдхолле называется Соляным.

Он длинный, низкий, и вдоль стен на каменных полках стоят двенадцать соляных глыб, привезенных из Белого Лога при первом короле: по одной на каждую печать. От них в зале всегда сухо в горле.

Совет сел в восьмом часу.

Двенадцать человек за длинным столом, канцлер во главе, писарь у торца, и грамота, уже написанная, уже посыпанная песком, лежала посередине на бархатной подушке. На ней было одно имя.

Меня ввели и посадили сбоку, на стул для родственников короны, между двумя гвардейцами. Астер сидел напротив и улыбался мне.

Тео стоял у стены, за спиной канцлера. Его привели тоже: Морвед считал, что мальчик в зале полезен, потому что мальчик в зале означает, что мальчик жив, а живой наследник делает регентство законным.

Он был прав. Он был прав во всем, кроме одного: он поставил его в зал.

За окнами наконец хлынуло.

Морвед поднялся и заговорил ровно, без бумажки. О здоровье государя. О том, что богу, по всей видимости, будет угодно в ближайшие дни. О необходимости опеки над принцем Теодриком, двенадцати лет. О том, что Совет собран, чтобы приложить печати.

– Прежде чем прикладывать, – сказала Марта Броль, – я мальчишку посмотрю.

Морвед повернул голову.

– Он перед вами, старшина.

– Он передо мной третий час, а слова я от него не слышала, – сказала Марта. – Мало ли кого нарядить можно.

По столу прошло движение. Кто-то кашлянул.

– Подойди, – сказал канцлер, не оборачиваясь.

Тео сделал два шага вперед.

– Скажите что-нибудь, ваше высочество, – попросила Марта.

Тео посмотрел на меня.

– Меня зовут Теодрик, сын Ойвена, – сказал он ясным, немного высоким голосом. – Сто восемнадцать дней меня держали в ящике с цепью и кормили кашей два раза в сутки. Я считал.

В Соляном зале стало очень тихо.

– Мальчик болен, – сказал Морвед спокойно. – Он перенес горячку и путает. Продолжим.

И тогда двери зала открылись.

Открылись не рывком, не с грохотом, а обыкновенно, как открывают слуги. В дверях стоял Гельд в ливрее не по росту, придерживая створку, и с лица у него текло.

В зал вошла Крапива.

Она вошла босиком, в мокром насквозь мужском платье, с грязью до колен, потому что двести шагов хода в полроста под соляным подвалом дались ей нелегко. Под мышкой она несла завернутый в промасленную холстину сверток.

За ней вошел Бран.

Он шел, волоча левую ногу и держась за косяк, и был страшен: борода в запекшейся крови, лицо в кровоподтеках, ребра перетянуты чужой рубахой. За ним, тесня друг друга, входили люди: Осмунд с рукой на перевязи, за ним кузнец из Сторожевого с черными негнущимися пальцами, за ним старуха, что просидела ночь в колодезной бадье, за ним мужики с соляными язвами по локоть.

Они входили и вставали вдоль стен, молча, под соляными глыбами, и с них текло на дубовый пол.

Морвед смотрел на дверь.

– Ловчий, – сказал он.

Кайден Ворр стоял у него за левым плечом. Он не двинулся.

Крапива подошла ко мне и положила сверток мне на колени. Я развернула холстину.

Расходная книга отца, старая, в облезлом сафьяне. Стопка расписок с шестью восковыми оттисками. Старостина книга Сторожевого, в которой рукой Мидана Кривого записано тридцать девять обозов.

Я встала.

– Господа Совет, – сказала я. – Меня зовут Иллиана, дочь Ойвена. Я не была больна и не теряла памяти. Я три месяца грабила на южных трактах обозы королевской канцелярии, и на трактах меня зовут Шип.

По столу пошел шум.

– Сядьте, – сказал Морвед.

– Барон Тревен, – сказала я. – Встаньте.

Тревен из Дола поднялся так, будто его тянули за веревку. Он был серый.

– Скажите вслух, – сказала я.

Он молчал десять ударов сердца. Потом положил на стол сложенный вчетверо лист.

– Я взял четыре тысячи в золоте за свою печать, – сказал он громко и хрипло. – У канцлера Морведа. В мае. Вот моя расписка, она у меня на руках, ее вернула мне ее высочество, и я мог бы ее сжечь. Я не сжег.

– Дом Кессель взял шесть тысяч, – сказала я, кладя на стол вторую бумагу. – Гильдия Северного Гребня три тысячи и беспошлинную торговлю. Начальник городской стражи полторы тысячи за то, чтобы спать. Здесь семь расписок и шесть печатей. Шесть держателей из двенадцати сидят за этим столом.

Я положила рядом расходную книгу.

– А это книга моего отца, которую он вел сам, потому что не доверял писарям. Тут остаток казны на весну. Тридцать девять обозов, вывезенных под видом соляного оброка, записаны в книге старосты Сторожевого. Староста Мидан Кривой сгорел вместе с деревней двадцать четвертого числа, потому что его книга не сходилась с канцлерской.

– Сто сорок два человека, – сказал от стены кузнец. – Мы восемь дней шли, чтобы это сказать.

Морвед не побледнел. Он сел.

Он сел и сложил руки на столе, и я вдруг увидела, как он считает: быстро, точно, без паники, как считал всю жизнь. Шесть печатей все еще были его. Расписки ничего не отменяли: взявший деньги не перестает быть должником, он только начинает бояться сильнее.

– Господа, – сказал он ровно. – Вы услышали разбойницу, которая три месяца грабила казну и признала это сама. Ее слово в суде не стоит ничего, ее бумаги краденые. Печати мы приложим, а после я объясню каждому из вас, во что обойдется державе ваше сегодняшнее колебание.

И он был бы прав, и они бы приложили. Я видела это по лицам: шестеро уже успокаивались.

Двери снова открылись.

Мэтр Ансельм вкатил кресло сам, толкая его перед собой, и в кресле, укутанный в меха, с откинутой на подушку головой, сидел мой отец.

Порошок дали ему час назад.

Король Ойвен Третий поднял голову и обвел зал глазами, и глаза у него были ясные. Совершенно ясные. Я не видела таких его глаз четыре года.

Все двенадцать встали. Морвед встал последним.

– Сядьте, – сказал отец.

Голос был слабый, но это был его голос, тот самый, которым он тридцать лет говорил «сядьте».

Он говорил девятнадцать минут. Я считала, потому что мне сказали: два часа, а он потратил девятнадцать минут и не потратил бы больше, даже если бы мог.

Он назвал канцлера по имени и снял с него канцлерскую цепь словом, без бумаги, как имел право. Он объявил, что соляной оброк, поднятый вчетверо три года назад, был поднят не его волей, и отменил его. Он подтвердил, что принц Теодрик его сын и наследник и что он не был ни болен, ни отослан.

Потом он попросил перо.

Ансельм вложил перо ему в пальцы и держал чернильницу. Отец подписал грамоту, и на грамоте стояло имя Теодрика.

– Иллиана, – сказал он.

Я подошла и встала на колени возле кресла.

– Ты выросла, – сказал он и потрогал мою косу тыльной стороной пальцев. – Прости меня за соль.

Он умер через сорок минут, в кресле, в этом же зале, и никто не заметил точной минуты, потому что в зале в тот момент уже было шумно.

Потому что Морвед сказал:

– Ловчий. Мальчика.

Он сказал это тихо и деловито, и это был единственный оставшийся ему верный ход: без наследника грамота становится пустым листом, а Совет обязан выбирать, и выбирать ему пришлось бы из тех, кто в зале.

Кайден Ворр не двинулся.

Он стоял у стены с арбалетом на локте, и лицо у него было такое, каким я его запомнила на Змеином спуске: усталое и обыкновенное.

– Ворр, – сказал Морвед.

– Нет, – сказал Кайден.

Морвед не стал повторять. Он шагнул к ближайшему ловчему у двери, взял у него из рук арбалет, поднял и выстрелил в Тео с двенадцати шагов, спокойно, как расписываются в ведомости.

Кайден Ворр успел.

Он успел сделать полтора шага и развернуться, и болт вошел ему в бок под ребра, там, где кончается нагрудник. Тео стоял у него за спиной, целый, и на бархате у него на плече осталась длинная царапина от оперения.

Дальше все посыпалось разом.

Бран пошел от двери и снес двоих ловчих, как сносят плечом дверь, и заорал, чтобы мужики держали створки. Осмунд подхватил Тео и утащил его за стол. Крапива повисла на руке гвардейца, который тянул из ножен саблю. Держатели печатей полезли под стол, все, кроме Марты Броль, которая осталась стоять.

Я выдернула из-под юбки отцовский кинжал.

Мне не пришлось им воспользоваться.

Ловчих в зале было шестеро, и они не стали драться. Они опустили оружие в тот момент, когда Кайден Ворр упал, и стояли, глядя на своего командира, и один за другим клали клинки на пол, потому что три года они слушались его, а не человека со счетной цепью.

Бран сел на пол у двери и стал заваливаться. Его подхватили.

Он получил свое еще в подвале, за девять дней в общей яме, и потом двести шагов хода, и потом двоих ловчих, и на этом кончился. Он умер к утру, в кордегардии, и последнее, что сказал, было:

– Приберись у собак. От меня несет.

Я держала его за руку и сказала, что приберусь.

Кайден Ворр прожил еще четверть часа.

Его положили на стол Совета, потому что стол был ближе всего, и мэтр Ансельм посмотрел и не стал ничего доставать из ларца.

– Обитель Тихих Сестер, за проливом, – сказал Кайден в потолок, очень внятно, для всех. – Ленна Ворр, тринадцать лет. Три года ее содержал канцлер. Кто-нибудь запишите.

Писарь, белый как бумага, схватился за перо.

– Записал, – сказал он.

– Хорошо, – сказал Кайден.

Он повернул голову и нашел меня глазами.

– Сорок два, – сказал он. – Я тебе врал, Иллиана. Я не выбирал за час. Я выбирал три года, каждую ночь.

Он умер, глядя мимо меня, на соляную глыбу под потолком.

Морведа взяли у бокового выхода. Он не бежал: он шел, и в руках у него была та самая грамота с именем Теодрика, и он нес ее не в огонь, а к писарскому столу, чтобы приобщить к делу. Он остановился, когда его окликнули, и повернулся, и сказал только:

– Одиннадцать лет казна не рухнула. Спросите, чьими руками.

Ему никто не ответил.

Совет заседал до третьего часа ночи.

И в третьем часу ночи старший из держателей, старый Кессель, тот самый, что взял шесть тысяч, поднялся и задал единственный вопрос, который оставался.

– Все, что мы тут слышали, стоит на слове женщины, которая сама созналась в разбое, – сказал он. – Бумаги краденые. Свидетели ее люди. По закону Гальмарина показание разбойника принимается только тогда, когда разбойник отдал себя суду. Так вот, ваше высочество. Вы отдаете себя суду?

Я стояла у стены под соляными глыбами. Отец лежал в кресле, накрытый плащом. Бран умирал этажом ниже. Тео сидел на стуле, слишком большом для него, и держался за подлокотники.

Я знала, что означает этот вопрос.

Разбойник, отдавший себя суду, теряет права. Все. Он не наследует, не правит, не заседает, не может быть ни регентом, ни опекуном. Через десять минут я перестану быть родней собственному брату в глазах закона.

И это было единственное, что делало мои бумаги настоящими.

– Отдаю, – сказала я. – Я, Иллиана, дочь Ойвена, с начала лета водила на южных трактах ватагу под именем Шип. Мы взяли двадцать два обоза. Список взятого я подам писарю к утру, вплоть до последнего слитка, и все, что цело, будет возвращено. Я отказываюсь от прав на корону Гальмарина за себя и за потомство и отдаю себя суду Совета.

Кессель сел.

– Тогда бумаги приняты, – сказал он.

Писарь поднял голову от листа.

– Господа Совет. А брачный договор?

Кессель поморщился.

– А что договор. Договор скреплен канцлерской печатью, а канцлер низложен государем при двенадцати свидетелях за три часа до того. И передает договор права на корону, которых у невесты с нынешнего вечера нет. Стало быть, он не расторгнут, он ничтожен: там нечего расторгать.

– А его светлость?

– А его светлость, – сказал старый Кессель, – уехал.

Герцог Астер Ринландский вышел из зала в самом начале свалки, тихо, боком, как выходят из-за стола, когда не хочется мешать. К полуночи он был на прибрежной дороге, той самой, с которой три месяца назад упала в пролив карета невесты.

Марта Броль подошла к столу первой.

Она поставила свой ларец, откинула крышку, вынула катыш воска этого года, размяла его негнущимися пальцами и приложила печать к грамоте, где стояло имя Теодрика.

Воск лег с крапом.

– Одна, – сказала она.

Вторым встал барон Тревен.

К рассвету на грамоте стояло десять печатей из двенадцати.