Глава 6. Ярмарка в Гнилом Броде

В Гнилой Брод я пошла в чужом платье, с корзиной лука на локте и с грязью, втертой в шею.

Платье Крапива достала у мельничихи: коричневое, с заплатой на подоле, кислое от чужого пота. Волосы мне убрали под платок и вымазали висок сажей, будто я утром чистила печь и не умылась. Кинжал лежал на дне корзины, под луком.

– Спину, – сказала Крапива, разглядывая меня напоследок.

– Что спину?

– Опусти. Ты стоишь, как палку проглотила. По одной спине и возьмут.

Я опустила плечи. Оказалось, что это трудно физически: между лопаток тянуло, будто там держали ремнем. Пятнадцать лет меня учили держать спину, и это единственное, чему я выучилась так, что оно въелось в кость.

Ярмарка в Гнилом Броде стояла три дня в конце месяца, и в этот раз народу набилось вдвое против обычного, потому что после Сторожевого пол-округи снялось с мест и потянулось торговать тем, что успело вынести.

Пахло дегтем, кислой капустой, конским навозом и жареным луком.

Я пошла вдоль рядов, приценяясь к веревкам, к горшкам, к дрянному полотну, и слушала.

– ...говорят, они кольцом встали и стрелами били, кто выскакивал.

– Врешь.

– Сам не видал. Кузнец ихний у моего свояка лежит, руки в тряпках. Он и говорит.

– А чего им Сторожевое-то сдалось?

– А кто их разберет. Служилые.

Возле лавки с уздечками спорили двое:

– Шип, он и жжет. Он этой весной у Мокрой Пади мельницу сжег.

– Не жег он мельницы. Мельница сама сгорела, мельник спьяну.

– Все они одним миром.

Я стояла, выбирала уздечку, которая была мне не нужна, и слушала, как из меня делают того, кто сжег Сторожевое.

Это было проделано быстро и умело. Дня не прошло.

У помоста в середине площади собралась толпа. Глашатай в казенном кафтане читал указ, тот самый, с двумя печатями, и читал уже, судя по хрипоте, не первый раз за утро.

– «...ныне здоровье ее восстанавливается. Помолвка с его светлостью герцогом Астером Ринландским остается в силе, и венчание совершится в день осеннего равноденствия...»

Толпа слушала хорошо. Бабы утирали глаза.

– Живая, – сказала рядом со мной старуха с корзиной яиц. – Слава те господи. Молоденькая ведь. Я ее видала, как везли на богомолье, махала нам ручкой.

Я тоже помнила ту дорогу на богомолье. Мне было тринадцать, меня везли в закрытом возке, и я махала в окно, потому что было скучно и потому что няня велела махать.

– А болезнь-то, вишь, память отшибла, – говорила старуха. – Оно и лучше. Чего хорошего помнить, как тонула.

Я поблагодарила ее за яйца, которых не покупала, и пошла дальше, и мне очень хотелось сесть прямо в пыль между рядами.

Морвед был умнее меня на два хода, и оба хода он сделал за одну ночь.

Он объявил меня живой. Теперь всякий, кто скажет, что видел принцессу на тракте с саблей, будет говорить о больной беспамятной девочке, сбежавшей из-под попечения. Не о свидетеле. О бедняжке.

И он объявил меня беспамятной. Что бы я ни рассказала Совету, у этого рассказа заранее готово имя: помрачение.

У коновязи, где стояли телеги погорельцев, я увидела кузнеца из Сторожевого.

Он сидел на облучке, и руки у него были уже не в тряпках, а в жидко намазанном дегте, и пальцы не гнулись. Рядом на телеге были разложены его товары: два безмена, гнутый вертел и подковы. Восемь подков. Тот самый заказ, из-за которого он ночевал в кузне.

Никто не покупал. Люди подходили, брали в руки, качали головой и клали обратно, потому что своих подков хватало.

Я купила все восемь.

– Куда тебе столько, тетка, – сказал он равнодушно.

– На хозяйство.

– На какое хозяйство восемь подков.

– На большое, – сказала я и положила ему на телегу серебро.

Он посмотрел на серебро, потом на меня, и глаза у него были пустые, как окна в сгоревшем доме, и он меня не узнал: три дня назад я стояла перед ним в саже, а теперь стояла перед ним в саже. Он просто не смотрел на лица.

– Слышь, – сказал он мне вслед. – А правда, что это Шип сделал?

Я остановилась.

– На ярмарке говорят, – сказал он. – Говорят, за то, что мы обоз пустили ночевать. Мол, он мстит тем, кто служилых привечает.

– А ты как думаешь?

Кузнец пошевелил черными пальцами.

– Я думаю, – сказал он, – что мне все равно теперь, кто. Мне бы знать за что.

Я шла между рядов и несла восемь подков, и они били меня по бедру, и мне это было нужно.

Барона Тревена из Дола я нашла у скотного ряда.

Он торговал волов, и торговал плохо: стоял, привалившись к жерди, и молча слушал, как барышник расписывает ему пару красных, и было видно, что деньги у него есть, а желания нет.

Он постарел. Три месяца назад на помолвке он стоял третьим справа от трона в парадном кафтане с накладным серебром, и кафтан был перешит из старого, я тогда это заметила и устыдилась, что заметила.

Я подошла и стала рядом, глядя на волов.

– Правое колено у левого, – сказала я тихо. – Он его бережет. Он на нем и месяца не выходит.

Барышник обернулся с руганью. Тревен посмотрел на меня.

Я подняла глаза.

Он побелел так, что стало страшно за его сердце, и очень медленно опустил руку на жердь.

– Пойдемте, – сказал он.

В задней комнате трактира «Три подковы» пахло пивной кислятиной. Тревен сел на лавку, положил руки на стол ладонями вниз и уставился на них.

– Вы одна?

– Нет.

– Хорошо, – сказал он. – Одной вам нельзя.

Он молчал долго. Я не торопила.

– Я взял, – сказал он наконец. – Ваше высочество. Я взял четыре тысячи.

– Знаю.

Он поднял голову.

– Знаете?

Я вынула из-за пазухи сложенный вчетверо лист, развернула и положила на стол перед ним. Его расписка. Его собственная подпись, крупная, старомодная, с завитком на последней букве, и оттиск его печати в углу: дубовый лист и три желудя.

Он смотрел на нее и не трогал.

– Я четыре ночи не сплю, – сказал он. – Я все думал, как это будет. Думал, придут ночью, покажут бумагу и скажут: подпиши вот тут. А оно вон как. Ярмарка. Волы.

– Расскажите мне, как вы взяли.

– А что рассказывать, – сказал Тревен и вдруг усмехнулся. – Дол мой заложен Дому Кессель четвертый год. Три деревни, двести сорок душ. Проценты я плачу шерстью, а шерсть в этом году не пошла, потому что овец покосило. К осени Кессель забирает деревни. У меня восемь дочерей, ваше высочество. Восемь. Старшей двадцать шесть, она уже перестала спрашивать.

Он подвинул расписку пальцем на палец от себя.

– Канцлер прислал человека. Человек сказал: барон, ваша печать в Совете стоит четыре тысячи, а королю она не стоит ничего, потому что король ее у вас не спрашивал ни разу за тридцать лет. И это правда, ваше высочество. Ни разу. Совет собирался при мне дважды: когда короновали вашего отца и когда меняли соляную пошлину.

– И вы взяли.

– И я взял, – сказал он спокойно. – Я выкупил Дол и выдал двоих. И если вы пришли меня резать, то я вам вот что скажу: я продал не вас. Я продал воск. Кусок воска, который тридцать лет лежал у меня в ларце и никому не был нужен.

Он замолчал.

– А потом сожгли Сторожевое, – сказала я.

Тревен закрыл глаза.

– А потом сожгли Сторожевое, – повторил он.

Я взяла расписку со стола.

И протянула ему.

Он не понял. Он смотрел на бумагу в моей руке и не брал.

– Забирайте, – сказала я. – Она ваша.

– Ваше высочество...

– Барон, я умею считать не хуже канцлера. С этой бумагой в руках я могла бы вас держать, как он вас держит. Могла бы прийти в нужный день и сказать: печать сюда, или в Совете узнают, за сколько вы ее продали. И вы бы поставили. И до конца дней вы бы меня ненавидели тихо, как ненавидите его.

Тревен взял расписку. Пальцы у него дрожали.

– Мне нужен не ваш воск, – сказала я. – Мне нужно, чтобы вы пришли и сказали вслух, что взяли и от кого. Это гораздо дороже, и купить это нельзя. Поэтому я не покупаю. Я прошу.

Он держал расписку обеими руками, как держат горячее.

– Когда? – спросил он хрипло.

– В день равноденствия. Совет соберут?

– Соберут. – Он вытер лоб рукавом. – Сразу после венчания, в тот же вечер. Всех двенадцать. Утверждать канцлера регентом при малолетнем государе.

– При каком малолетнем?

Тревен посмотрел на меня почти с жалостью.

– Ваше высочество. Ваш отец не доживет до равноденствия. Это не тайна, это в приглашениях сказано впрямую: «на случай, если богу будет угодно». Приглашения разосланы месяц назад.

Месяц назад. Отца еще возили в кресле по галерее, а приглашения уже лежали в сумках у курьеров.

– Сколько у него голосов? – спросила я.

– Шесть верных. Седьмого нет.

– Кто седьмой?

– Белый Лог, – сказал Тревен. – Солевары. Печать держит старшина, Марта Броль. Их печать самая старая в Совете, потому что воск для всех прочих варят они же.

Он поднял на меня глаза.

– Вы не знали? Печать нельзя подделать не оттого, что резчик хорош. Оттого, что воск варят раз в год, на соли этого года, и в него кладут метку года, и метку знают только в Белом Логу. Прошлогодним воском печатать нельзя, Совет такую грамоту рвет не глядя. Вот отчего канцлер за три года не выжег их, как выжег Сторожевое. Ему нужен их воск.

– И что он с ними делает?

– Душит, – сказал Тревен. – Оброк на варницы поднят вчетверо. Пошлину берут не солью, а серебром. Марта уже заложила две варницы из пяти. К равноденствию она либо продаст печать, либо пойдет по миру со всей слободой.

Я встала.

– Барон. Еще одно. На ярмарке говорят, что Сторожевое сжег Шип.

Тревен поднял голову.

– Говорят, – согласился он.

– С какого дня говорят?

Он подумал.

– С позавчерашнего утра. – И вдруг понял, о чем я спрашиваю, и медленно откинулся к стене. – С позавчерашнего утра, ваше высочество. Оно ведь еще дымилось.

– Кто первый сказал?

– А кто их разберет. Тут двое приезжих в кабаке рассказывали, будто своими глазами. Один из них потом торговал шкурами и торговал плохо, я еще подумал: скорняк, а шкуру мнет как кошель.

Я кивнула.

Загонщики. Их и правда пускают вперед гончей, только рисуют они не одни карты.

– Барон. Где сейчас королевский лекарь?

Тревен моргнул.

– Мэтр Ансельм? Да тут же он. Я его нынче утром у травницы видел, торговался за сушеный горицвет и ругался, что дрянь. Он на юг едет, за канцлерским поездом. Он третий день тут ночует, вон над нами, в угловой комнате.

Наверху, над нашими головами, скрипнула половица.

Тревен поднял глаза к потолку.

Потом посмотрел в окно, и лицо у него переменилось.

Я шагнула к окну и встала сбоку от рамы.

По площади, между рядами, шли трое. Не стража. Стража ходит как ходит: расталкивая, покрикивая, глядя поверх голов. Эти шли иначе, врозь, каждый своим проходом, и не смотрели ни на товар, ни на людей. Один держал руку под плащом, у бедра.

Черное железо без герба. Ловчие.

– Барон, – сказала я, не оборачиваясь. – Идите к волам. Купите ту красную пару, торгуйтесь долго и громко.

– Ваше высочество...

– Громко, барон. И правое колено все-таки посмотрите.

Он ушел. Я слышала, как он спускается по лестнице и как через минуту на площади поднимается его голос: обиженный, скандальный, барский.

Я подняла корзину с луком и пошла к черному ходу.

И тут наверху, в угловой комнате, кто-то уронил на пол что-то стеклянное, и оно разбилось, и высокий испуганный голос закричал:

– Я не поеду! Слышите? Я никуда больше не поеду, увольте, я стар!