Золотой

Свет прожигал щёки. Чуб колосился на степном ветру. Земля под гузном сухая, твёрдая. Овраг укрывал отряд молодцов. Атаман лежал и грыз траву, в руке перебирал пищаль. Дюжина других казаков сбились в кучу, шептались между собой, один выдавил смешок и потряс плечами. Атаман повернулся к ним, сгрёб руками камни и бросил в них. Тот замер и пригнул лысину.

Небо висело низкое, сизое, как оловянная ложка. Ветер гнал по балке сухой ковыль — прошлогодний, ломкий, шуршал о голенища. Земля отходила от зимы: сверху корка, внизу хлябь. В ложбинах ещё лежал снег — серый, зернистый, изъеденный туманами. Пахло мокрой глиной, конским навозом и горькой полынью, что уже пробивалась у корней. Где-то далеко граяли грачи — драли глотки над пашнями. Солнце не грело — только било в глаза, застревало в облаках, как щепка в ручье. Влага поднималась от земли и оседала на оружии ржавой испариной.

Атаман лежал на брюхе, опершись на локти. Пищаль положил перед собой — стволом на камень, чтобы не набилась земля. Голова бритая, только чуб — русый, с рыжиной, мокрый от пота, прилип к виску. Лицо молодое, но кожа уже дублёная — ветер и солнце съели юношескую гладкость. Под левым глазом — шрам, не боевой, может, детский. Усы короткие, светлые, почти незаметные. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь.