Глава 7. Поле

Рассвет пробился серой полосой над морем. Туман уходил клочьями, цеплялся за камыши.

Чайки выползали на песок одна за другой. Четыре из десяти. Мы вытаскивали лодки на берег молча. Руки не слушались, спины горели. Из сорока казаков на берег сошло двадцать. Сизый сидел на гальке, зажимал рану тряпкой. Нечай — живой. Ходил меж ранеными, раздавал воду из бурдюка.

Я сел на берег, опёрся о чайку и закрыл лицо руками. Пальцы пахли порохом, кровью. В ушах ещё стоял гул от взрывов.

Девушка сидела на том же месте, где я её оставил. Ночнушка белая, дорогая, теперь — рваная, в грязи и чужой крови. Волосы чёрные сбились колтуном, в них застряли щепки. Лицо бледное, губы синие от холода. Руки обхватили колени.

Ермила обходил берег. С каждым перекидывался словом.

Остановился надо мной. Тень упала на песок.

— Золотой, в порядке?

— Митрич, — я потёр голову. — Старика убили.

— Да, я знаю, — атаман посмотрел в море, затем на девушку. И на меня. — Выше нос.

И пошёл дальше.

Я поднял голову. Солнце уже вылезло из-за камышей. Берег оживал.

Казаки разводили костёр. Огонь занялся не сразу — дрова сырые, соляные. Но занялся. Достали что было: сушёную рыбу, размокшие лепёшки, горсть пшена. Делили поровну. Каждому — по куску, по глотку воды.

Я сидел на песке. Мокрый шёлковый пучок давил на ногу внутри штанов.

«Камни, золото, чтоб их... Из-за меня Митрича грохнули. Если бы свалил вовремя...»

Я ударил ладонью по земле. Ещё раз. Рука горела, бил сильнее и сильнее. Песок разлетался, галька впивалась в кожу.

— Золотой, хорош, — подошёл Сизый. Вытирал кровь с сабли тряпкой. — Что было, то было.

— Из-за меня его убили.

— Митрича? Не дури. Любого из нас могли так. Судьба, значит, такая.

— Кто знает...

Он посмотрел на девушку. Она сидела у чайки, закутанная в мой плащ. Грязная, дрожащая, но глаза — как угли.

— Где ты достал её? Я думал, корабль торговый, а на рабыню она не похожа.

— В трюме. Под замком сидела, — я посмотрел на турчанку. Она глянула на меня исподлобья.

Сизый подошёл к чайке.

— Под замком…Ты по-нашему ни бэ ни мэ? — спросил он.

— Деф ол, до́муз! Сенден леш ве ёлюм кокуйо́р! — ответила она так, будто обвиняла.

— Что она сказала, оскорбила? — поднял бровь Сизый.

— Ты меня спрашиваешь?

— И́сте ко́пон кэ итми́! О патэ́рас му та э́рти эдо́ кэ та мэ эксагора́си, кэ та кефа́лья сас та та крэма́си сто палу́ки! И дики́ сас та сас пули́сун! Каталавэ́нетэ элиника́? — заладила она. Голос звенел над берегом.

— О, глянь, язык сменила, — сказал Сизый и показал на неё пальцем. Турчанка ударила по руке — хлёстко, ладонью. — Ретивая.

— Что за язык? — я нахмурился.

— Интересно. Если на нескольких болтает, то грамотная.

Казаки повернули головы. Атаман стоял с Характерником и тыкал ему пальцем в грудь. Лицо Ермилы багровело.

— Ты обещал каждому то, что он хочет! — срывался атаман.

— Да, — ответил тот. Он прожигал бесцветными глазами Ермилу. Руки за спиной, спина прямая.

— Тогда что это было? — оттолкнул его атаман. — Ты не говорил, что мы попадём в засаду.

— Это не засада.

— Ты видел это?

— Нет. Я не вижу, я слышу шёпот перед сном.

— Тогда он тебя предал...

— Не все желания меряются серебром.

— Я ничего не получил, как и те, кто погиб, как и все мы.

Характерник повернулся в нашу сторону. Смотрел на турчанку. Затем медленно пошёл, шурша ногами по песку. Он присел напротив девушки. Взял её руку, та не сопротивлялась. Смотрела как завороженная.

— Как тебя зовут? — спросил он и взял её руку.

Турчанка не ответила, но руку не одёрнула. Характерник посмотрел на её шрамы, провёл тонкими пальцами по линиям.

— Хотела умереть... твоё желание исполнилось. Получила новую жизнь.

Её рука затряслась, плечи задрожали.

— Убери от неё руки, — сказал я.

Тот перевёл на меня взгляд, уголок рта приподнялся.

— Что с ней? — подошёл Ермила.

Я взял за руку Характерника и отвёл её. Девушка отодвинулась к борту лодки.

— Где ты её взял, Золотой? — спросил атаман.

— В трюме.

— Кто она?

— Богатая красавица, сидела под замком. Комната была как у царицы.

— Как твоё имя? — спросил Ермила, глядя на неё.

Турчанка опустила голову. Атаман закрыл глаза и улыбнулся.

— Что ж. Если всё так, как ты говоришь, она может быть дочерью или женой влиятельного паши. Значит, за ней придут с выкупом.

Он постучал меня по плечу.

— Ладно! — поднял руку вверх, казаки подошли ближе. — Обедаем, перевязываем раны. Берём чайки на руки и обходим Азовскую крепость. Идём в Черкасск... Молодец, Золотой. Возможно, не всё было напрасно.

Атаман развернулся и пошёл к лодкам. У меня вспотели ладони, заломило в затылке.

«Я достал её. Отдавать не собираюсь. Хотят забрать у меня всё. В штанах драгоценности, оставлю на потом».

Казаки поглядывали на нас, шептались.

Характерник не двинулся. Прожигал меня взглядом.

— Отдавать её не хочешь. Правильно, — добавил он еле слышно.

Чайки взвалили на плечи. Четыре лодки — лёгкие, но длинные, неудобные. По четыре казака на каждую. Взялись за борта, поднатужились. Кто здоровый — за двоих. Раненые помогали чем могли: толкали с кормы, несли вёсла, придерживали борта.

Шли по берегу, по песку, потом свернули в камыши. Земля под ногами чавкала, проседала. Ноги вязли по щиколотку. Ветки хлестали по лицам. Камыш шумел над головой, закрывал небо.

Чайка давила на плечо, как живая. Рядом Сизый, за ним Нечай. Дышали тяжело, но молчали. Турчанка шла позади — без верёвки. Она смотрела под ноги, ступала осторожно.

Солнце поднималось, жарило. Пот заливал глаза. В горле пересохло. Иногда останавливались, опускали чайки на землю, пили воду из бурдюков. И снова в путь. До Черкасска было далеко. До ночи надо было обойти Азов. А там — Дон.

К Черкасску подошли к вечеру. Солнце садилось за рекой, красило воду в медь. Чайки оставили в порту, у причала — свои, смолёные, пахнущие морем и кровью. Казаки выгружались молча, разминали плечи, охали. Раненых повели к знахарю. Остальные потянулись в город.

На улицах было людно. Но не так, как всегда. У церкви, на кругу, толпились казаки — не местные. Одетые по-другому: кафтаны стрелецкого покроя, шапки с меховой опушкой, сабли на боку, пищали за спиной. Царские люди. Говорили громко, с оканьем. От них пахло не степью — казармой, казённым сукном.

Посреди круга стоял глашатай — рослый мужик в алом кафтане, с медной бляхой на груди. В руках — грамота с печатью. Читал громко, нараспев, как дьяк на амвоне:

— ...Именем государя Ивана Васильевича, царя всея Руси! Славные казаки донские и волжские! Вам, атаманам и молодцам, кланяется государь и зовёт в поход на восток, за Каменный Пояс, в земли сибирские. Тамошние народы бьют челом, просят защиты. А кто пойдёт — тому жалованье царское: хлеб, порох, свинец и серебро из казны. А кто отличится — тому земля и воля. Собирайтесь под начало атамана Ермака Тимофеевича!

Толпа гудела. Казаки переглядывались, чесали затылки. Кто-то уже записывался — подходил к столу, где сидел писарь. Кто-то спорил, мол, Москва обманет.

Сизый толкнул меня локтем.

— Слыхал? Ермак. Тот самый, что на Волге купцов щипал. Теперь царю служит.

— Выходит, так.

Мы шли через толпу. Я взял турчанку за руку. Тёплая. Она не вырывалась. На неё озирались: казаки, бабы, купцы. Грязная, в рваной ночнушке, в моём плаще, босая. Но спину держала прямо.

— Как тебя зовут-то? — повернулся я к ней.

— Сен а́пталсы́н. Анламы́ёрум деди́м, сен и́се бана́ со́ру сору́ёрсун, са́нки бу ге́рчек деи́льми́ш гиби́, — она закатила глаза.

Я показал на себя пальцем, произнёс по слогам:

— Зо-ло-той.

Показал на неё.

— А те-бя как зо-вут?

— Апта́л, — выдохнула она.

— Аптал? — я почесал голову. — Значит, тебя зовут Аптал. Что ж. Приятно познакомиться, Аптал.

Я улыбнулся. Та вскинула бровь.

— Сен бе́ни Апта́л мы ди́дин?

— Всё, Аптал, хватит привлекать внимание.

У церкви, уже собрался круг. Домовитые в добрых кафтанах, голытьба в стёганых рубахах, старики с посохами, молодые с саблями наголо. Лица озадаченные. Хмурые. Никто не шумел, не смеялся. Стояли плотно, дышали тяжело.

Корней стоял у края, скрестив руки на груди. Кафтан богатый, цепь серебряная на груди, но лицо — сердитее тучи. Глаза бегали, желваки играли.

Рядом с ним — царские казаки. Пятеро. Одетые побогаче наших: кафтаны синие, с золотым шитьём, шапки с собольей опушкой, сабли в серебре. Стояли особняком, говорили мало, смотрели оценивающе. Один — высокий, с седой бородой, в алом кушаке — держал грамоту с царской печатью.

Наши подтягивались. Ермила встал в центре круга. Рядом с ним — Характерник. Сизый, Нечай, я. Турчанка осталась у края, за спинами.

Круг затих. Ветер с Дона трепал хоругви на церкви. Солнце садилось.

— Слыхал я, что случилось, — начал Корней. Голос ровный, но пальцы теребили цепь. — Десять чаек я дал. Десять! Снаряжённых, с припасом, с порохом. Половина на дне. Люди полегли. А добыча где? Где серебро? Где шёлк? Где товар, что обещали?

Ермила стоял в центре круга. Лицо спокойное, только шрам на горле побелел.

— Корабль был турецкий. Торговый. Мы сняли часовых, пробились в трюм. Но подошли галеры из Азова. Нас зажали. Били из пушек. Мы едва ушли. Половины нет. Но добыча есть.

— Какая добыча? — Корней шагнул вперёд. — Я вижу только рваные кафтаны и дырявые чайки.

— Девушка, — сказал Ермила. — Дочь паши. Или жена. Сидела под замком, в расписной комнате. Её взял Золотой.

Корней перевёл взгляд на меня. Потом на турчанку. Глаза прищурились, оценивали.

— Дочь паши, говоришь, — он потёр бороду. — Если она так ценна, как ты говоришь, я заберу её себе. В счёт долга. За чайки. За припас. За убитых.

Толпа загудела. Казаки переглядывались. Кто-то качал головой. Я сжал кулаки.

— Она моя, — сказал я. — Я её взял. Я за неё кровь пролил.

— Ты — голытьба, — бросил Корней, не глядя на меня. — Ты ничего не решаешь. Атаман, что скажешь?

Ермила посмотрел на меня. На Характерника. На девушку.

— Это не мне решать, — сказал он тихо. — Это кругу решать.

«Ах ты собака. Хочешь меня обокрасть».

Я вышел в круг.

— Я её достал, залез в трюм и янычаров перебил. Рисковал шеей, моя она!

— Ты голодранец! — усмехнулся Корней. — Куда ты заберёшь её? У тебя и дома нет. Я её оставлю у себя, а как выкуп придёт — дам всем по доле от него.

Казаки кивали головами, переговаривались.

— А если не придёт? — спросил я.

— То будет мне служить. В плату за снаряжение.

— Дело говорит, — ходило за спиной.

— Девку сдать надо.

— Хрен тебе! — ответил я.

Все замолчали.

— Что ты сказал?! — развёл руками Корней.

— Она у меня будет. Никто её не тронет. Я её схватил, я кровь пролил, женой моей будет.

За спиной засмеялись.

— Золотой! — сказал сквозь зубы Ермила. — Знай своё место!

Я схватился за рукоять сабли.

— Только попробуйте у меня её отобрать, зарублю каждого!

— Тебя судить будут! Ты плюёшь на обычай! — тыкал пальцем в меня Корней.

— Хочешь её получить? — я достал саблю. Сталь запела, выходя из ножен. — Бейся со мной насмерть, Корней. Убьёшь — получишь!

Толпа ахнула. Казаки подались назад, образовав круг. Кто-то снял шапку, перекрестился. Кто-то засвистел, заулюлюкал — поединок, кровь, такое не каждый день на майдане.

— Поле! Поле! — закричали молодые, и голоса подхватили.

Старики качали головами. Домовитые переглянулись — такого они не ждали. Царские казаки подались вперёд, смотрели с любопытством. Седой, в алом кушаке, прищурился, что-то шепнул своему.

Корней стоял, выпрямившись. Лицо побледнело, но глаза злые. Рука легла на саблю.

— Ты хоть понимаешь, на что идёшь, щенок?

— Это ты не понимаешь, на что идёшь. Голодный пёс опаснее сытого!

Я встал в стойку. Сабля в правой, левая раскрыта. Корней вытащил свою саблю — длинную, с золотой насечкой на рукояти. Толпа замерла.

И тут в круг вышел царский казак. Тот самый — высокий, с седой бородой, в алом кушаке. Поднял руку.

— Стоять.

Голос твёрдый. Он встал между мной и Корнеем.

— Я Иван Кольцо, атаман царской службы. Достаточно людей полегло ваших. Нам молодцы в Сибирь нужны, а вы тут друг друга резать собрались.

Он обвёл круг взглядом.

— Девушка пусть пока у Золотого остаётся. Заслужил. А выкуп когда придёт — тогда и решите, кому доля. А сейчас — подеритесь ещё, но там, за Камнем. Татарва вас там сама порежет, если друг другу поможете. Я сказал.

— За оскорбление ответ нести должен, — убрал саблю Корней. — Пусть круг решает.

— Знаю я, что ты с девками делаешь, — выдавил я. Корней прищурился. — Денег хочешь?

Я достал из штанов шёлковый свёрток. Развернул. Кольца, серьги, монисто с камнями — сверкнули в закатном солнце. И бросил ему под ноги. Драгоценности рассыпались по земле, застучали по утоптанной глине.

— Вот. Держи мой выкуп за неё.

Толпа ахнула. Казаки вытянули шеи. Молодые раскрыли рты. Старики зашептались. Один перекрестился.

Корней застыл. Глаза бегали — от колец к серьгам, от золота ко мне. Цепь на груди дрогнула.

— Это... откуда? — выдавил он.

— Из трюма. С неё. А теперь она моя.

Царский казак Иван Кольцо усмехнулся в бороду. Покачал головой. Ермила смотрел на меня — не гневно, скорее удивлённо. Сизый присвистнул. Нечай выдохнул: «Ну, Золотой...»

Девушка стояла за спинами. Глаза расширены.

— Добро, — сказал он глухо. — Выкуп ты дал. Но помни: если она чего-то стоит, за ней придут турки. И тогда ответ держать тебе. Не кругу. Тебе.

— Пусть приходят, — ответил я.

Корней сунул кошель за пазуху, развернулся и пошёл прочь. Казаки расступались перед ним.

Толпа загудела. Заговорили все разом.

— Ну, Золотой, ты и дурной, — покачал головой Сизый. — Столько добра — и в грязь.

— За девку? Совсем башню снесло, — поддакнул кто-то.

— А по мне — правильно, — сказал Нечай. — Честь дороже серебра. Митрич бы одобрил.

Старики судили тихо. Один говорил: «Молодой, горячий, оботрётся». Другой: «Девка порченая, шрамы на руках — не к добру». Третий: «А золото где взял? В бою. Значит, его правда».

Иван Кольцо подошёл ко мне.

— Золотой, значит. Вытащил один и девушку, и драгоценности... Иди ко мне. В Сибирь, сынок. Дома у тебя нет, говоришь, а нам царь обещал земли. Молодцы нужны мне.

— Нет, спасибо, — ответил я. Взял за руку девушку. — У меня другие мысли.

— Я иду, — сказал Сизый.

— Ты чего, — одёрнул его Нечай. — У тебя свадьба скоро. Куда ты собрался?

— Не будет свадьбы, — выдохнул Сизый. — Загуляла Анушка моя, пока с вами по полям да камышам кутил. Пошло оно всё, к чёрту.

— Ты молодой, вся жизнь ещё впереди, — ответил Иван Кольцо. — Нам такие молодцы нужны. Кто на месте не сидит и у кого глаза горят.

Кольцо посмотрел на Нечая.

— А ты?

— Ну... я... — запинался Нечай. — Ну, я...

— Подумай, — кивнул атаман. — Мы ещё тут будем.

Я повернулся к Сизому и Нечаю.

— Повезу её к матушке. Кутить сегодня не буду. Хватит пьянок.

Сизый кивнул. Нечай хлопнул меня по плечу.

В стойле у пристани нашёл гнедого. Конь узнал меня, всхрапнул, ткнулся мордой в плечо. Я оседлал его быстро. Сабля на пояс, пистоли за кушак. Турчанка стояла у входа, смотрела на коня, на меня.

— Всё, красавица, — сказал я. — Поедем, познакомлю тебя со снохой твоей.

Она не поняла. Но когда я подсадил её в седло, не сопротивлялась. Села боком, голову держала прямо. Я вскочил сзади, взял повод одной рукой, другой придержал её за талию.

— Сен та́м би́р будаласы́н! Баба́м бе́ним ичи́н геледже́к ве келле́ни кеседже́к! — кричала она, перекрикивая ветер.

— Аптал, потом поговорим.

— Ба́на Апта́л мы дийо́рсун?! Тамаме́н чылдырды́н! Бе́ним ады́м Айше́! Пи́с хайва́н!

Я натянул повод. Конь сбавил ход, перешёл на шаг.

Ворота Черкасска остались позади. Я дал коню шенкеля, и мы поскакали в степь. Солнце садилось, красило ковыль в золото. Ветер бил в лицо, трепал её волосы. Она вцепилась в гриву, но не кричала. Только дышала часто. Степь лежала впереди.