Глава 6. Хвосты

Вёсла ушли в воду разом — десять чаек, сорок клинков, ни огня, ни голоса. Шли по Мёртвому Донцу — узкой протоке, что вилась меж камышей, уводя от Азова в море. Луны не было. Только звёзды дрожали над головой, и вода блестела под вёслами, как дёготь.

Я грёб третьим от носа. Весло тяжёлое, ясеневое, лопасть широкая — резало воду без плеска, уходило глубоко. Руки уже горели, плечо под повязкой ныло, но я тянул — раз, два, раз, два. Вдох — замах, выдох — гребок. Пот заливал глаза, солёный.

Чайка наша — лёгкая, беспалубная, борта низкие, нос задран, как у гусыни. Вдоль бортов натянуты камышовые маты.

Они глушили всплески и прятали силуэт от турецких глаз на стенах Азова. На носу — Сизый, на корме — ещё двое молодых, у кормового весла — Нечай. Итого пятеро.

Рядом со мной сидел Митрич. Не грёб. Сидел, сложив руки на животе, и смотрел в темноту. Довольный, как кот на печи.

«Вот старый пень».

Я сплюнул в воду и налёг на весло. Вода была чёрная, густая, пахла илом и солью. Берега сжимались — слева камыш, справа камыш. Ветки ив хлестали по плечам. Сизый на носу раздвигал их шестом. Где-то впереди ухала выпь. Где-то позади, за поворотом, оставался Азов.

Крепость проступала вдали тёмной громадой — каменные стены, башни с зубцами, огни на стенах. Турки жгли факелы, свет дрожал на воде. Если заметят — ударят из пушек. Но мы шли тихо, как змеи. Камышовые маты скрадывали движение. Даже уключины обмотали тряпьём — ни скрипа.

Атаман на передней чайке поднял руку. Все замерли. Вёсла застыли над водой, не капнув. Тишина. Только ветер в камышах да далёкий лай собак в крепости.

Все застыли. Вёсла держали над водой. Характерник сидел в чайке Ермилы у носа. Поднялся. Вышел на самый край, без скрипа. Достал нож из-за пояса. Присел над водой. Склонил голову, будто в поклоне. Закатал рукав чёрного кафтана. Полоснул по руке — коротко. Кровь полилась в воду, чёрная в темноте, и тут же растворилась.

«Опять чары наводит».

Воздух стал спёртым. Вода вокруг чаек пошла рябью. От бортов потянуло сыростью, и вдруг — туман. Алый, как разбавленное вино. Он наползал с берегов, с камышей, обнимал чайки, забирался под одежду. Я сделал глубокий вдох — гниль. Сладкая, тяжёлая.

Я посмотрел на воду. Она стала темнее, с красным оттенком. Вглядывался глубже. Что-то мелькнуло под днищем — длинное, скользкое. Рыбий хвост. Здоровый, с лопасть весла. Ушёл в темноту. За ним — ещё один, и…руки?

— Золотой... Не смотри, — прошептал Сизый.

Я отпрянул. Руки на весле дрожали. Сизый смотрел прямо перед собой. Митрич молчал, перебирая пальцами пояс. Нечай на корме застыл, открыв рот.

Атаман на передней чайке показал рукой вперёд. Чайки двинулись. Вёсла вошли в красноватую воду без плеска. Туман расступался перед нами, а за спиной смыкался снова.

Азов остался позади. Крепостные огни померкли в алой мгле.

Чайки шли бесшумно. Туман редел, уходил клочьями за корму, и впереди открывалось море — чёрное, спокойное, под звёздным небом. Вёсла мерно резали воду: вдох — замах, выдох — гребок.

Прошли гирла, вышли на морскую гладь. Солёный ветер ударил в лицо. Я втянул носом — море пахло рыбой, водорослями, чем-то огромным. Берег исчез.

— Смотри, — шепнул Сизый.

На горизонте, там, где море сходилось с небом, мигал огонь. Одинокий.

Атаман поднял руку. Вёсла замерли. Мы легли в дрейф, припав к бортам. Чайки сбились в кучу, как утята за уткой.

Корабль приближался. Он шёл медленно, под одним косым парусом — треугольным, как акульий плавник. Парус белел в темноте, надутый слабым бризом. Корпус высокий, крутобокий, обшивка тёмная, смолёная. Нос заострён, с резной фигурой, не разглядеть. Корма поднята, на ней — фонарь. Тот самый жёлтый огонь. Вдоль борта — щиты, расписные, с золотой вязью. Богатый.

— Каравелла турецкая, — прошептал Митрич.

Корабль сбросил парус. Якорь ушёл в воду с глухим всплеском. Встали. Над бортом задвигались тени — двое, трое, пятеро. Чалма на одном, шлем на другом. Янычары.

Мы были прямо под ними. Ермила поднял два пальца. Сизый кивнул, передал знак дальше. Чайки разошлись веером — четыре к носу, три к корме, три остались у борта. Мы с Митричем и Нечаем — у борта.

Я достал пистолет, проверил фитиль. Тлел. Сабля на поясе, нож за голенищем. Сердце стучало ровно, как весло в уключине.

«Сейчас. Наверху — шёлк и серебро. Наверху — ятаганы с оттягом. С Богом».

Ермила полез первым. Ухватился за якорный канат — толстый, смолёный, в два кулака. Пошёл вверх, перебирая руками и упираясь ногами в борт. Сабля за спиной, пистоль за поясом. Лез быстро, без звука. За ним — Характерник.

Наша чайка прижалась к борту. Корабль нависал над нами стеной — чёрной, мокрой, пахнущей смолой и солью. Где-то наверху скрипнула палуба, звякнуло железо.

Я перекрестился. Вытащил нож из-за голенища. Лезвие широкое, острое. Сунул в зубы — холодный металл лёг на губы, прижал язык.

Ухватился за канат. Пенька жёсткая, в ладонь впилась сразу. Подтянулся. Ноги упёрлись в борт — сапоги скользили по мокрому дереву. Лез быстро, перебирая руками: хват — подтяг, хват — подтяг. Нож в зубах мешал дышать, дышал носом. Мышцы на плечах горели.

Рядом лезли другие. Нечай — справа, без сапог, босой, цепкий, как обезьяна. Сизый — слева, хромал, но руками брал своё. Митрич остался в чайке — старый, сказал, прикроет снизу. Остальные чайки подтянулись к носу и корме, там тоже лезли.

Ещё рывок — и пальцы легли на планшир. Борт. Край. Я подтянулся, заглянул.

Палуба широкая, чистая. Фонарь на корме качался, рисовал жёлтые круги. Тюки с товаром, бочки. Двое янычаров у мачты — один с ятаганом на поясе, другой с пищалью через плечо. Ещё один — на корме, смотрит в море. Трое. Может, больше в трюме.

Я вынул нож из зубов. Челюсть свело. Переложил в правую руку. Лезвие мокрое от слюны, в свете фонаря блеснуло.

Ермила уже был на палубе — крался вдоль борта, низко, как волк. Характерник — за ним. Я подтянулся, перевалился через борт, припал к палубе. Нож в руке. Сердце — в горле.

— Шу сис гельди агачдан, маяк гёрюнмюёр, — сказал первый, тот что с ятаганом. Голос низкий, гортанный.

— Аллах билир нереден чикти бу дюмен, — ответил второй, с пищалью. — Бирдэн бире койуверди, ве гече олду. Каранлик зифт гиби.

— Рюзгар да кесильди. Шимди ятырыз беклемектен башка бир шей йок.

— Коркма, сени кимсе гёрмез бу сис ичинде. Шефак сёкюне кадар беклериз, сонра дюмени кырып гитмели.

«Икра не слышно. Шёлк не слышно. Может, зря лезли?»

Ермила поднял руку. Три пальца. Один — мой. Часовой на корме, у фонаря. Стоял спиной, смотрел в море. Ятаган на поясе, пищаль у ног.

Я двинулся вдоль борта. Шаг — замираю, шаг — замираю. Палуба под сапогами не скрипела.

Часовой зевнул. Переступил с ноги на ногу. Я был уже в трёх шагах. Нож перехватил обратным хватом — лезвие от локтя. Не дышал.

Рванул. Левой рукой зажал рот — плотно, до хруста челюсти. Правой ударил. Нож вошёл под ребро. Дёрнул наискось. Горячее хлынуло по пальцам. Часовой задёргался, захрипел в ладонь. Ноги подломились. Я держал, пока не обмяк. Опустил на палубу. Тихо. Фонарь качался. Кровь растекалась по доскам, чёрная в жёлтом свете.

«Первая кровь. Дальше легче».

Взрывы вдалеке. Глухие, тяжёлые — будто гром под водой. Я обернулся. С моря, от Азова, плыли огоньки. Факелы на галерах. Турецкие. Шли ходко, на вёслах, и палили из пушек в нашу сторону. Гул поднялся над водой, заметался меж бортов.

Я присел. Палуба задрожала под ногами. Крики, топот — наши, турки, всё смешалось. Где-то внизу, в трюме, заорали янычары.

«Чёрт, что ж это такое».

На палубе грохнул выстрел. Пищаль. Потом ещё. Звон клинков. Сизый уже рубался у мачты — ятаган против сабли, искры в тумане. Ермила кричал что-то, махал рукой. Из люка полезли турки — заспанные, злые, в одних рубахах, но с ятаганами.

Я выхватил саблю.

Я прыгнул. Палуба ушла из-под ног, встретила жёстко — присел, перекатился через плечо, встал. Передо мной спины. Турки рубились с нашими у мачты.

Первый — рослый, в кольчуге, ятаган в правой, левой держал Сизого за горло. Я ударил сзади. Сабля вошла под затылок, туда, где шлем не прикрыл. Хруст. Ятаган выпал. Турок рухнул лицом вперёд, увлекая Сизого за собой. Сизый отпихнул тело, хрипя, поднялся.

Второй обернулся — молодой, борода редкая, глаза бешеные. Замахнулся ятаганом. Я не успевал отбить — просто шагнул вперёд, вплотную, и всадил саблю в живот. Под рёбра, наискось. Он выдохнул мне в лицо — кисло, горячо. Рухнул на колени. Я выдернул клинок. Кровь хлынула на палубу.

Вдалеке грохнуло. Ещё раз. Чайки! По нашим чайкам били из пушек. Огненные вспышки в тумане, щепки вверх, крики. Кто-то звал на помощь. Кто-то уже не звал.

— Уплывать надо! — Ермила выстрелил в упор в турка, тот отлетел к борту. — Все к чайкам!

— Куда уплывать?! — бросил я, отбивая чей-то удар. — Вырежем их. Корабль заберём.

— Там крепость у них, кого ты заберёшь?! — крикнул казак с кормы. — Валить надо!

«Не, не, не, не».

Я обернулся. Характерник стоял у борта, уже на краю. Смотрел на меня.

— Ты сказал — каждый получит то, что хочет! — крикнул я ему.

— Да, — ответил он и шагнул вниз, в чайку.

Пушки ударили снова. Ядро прошло над головой, снесло край мачты, щепки брызнули в стороны. Казаки прыгали за борт, ловили канаты. Раненые ползли к краю. Турки наседали. Крики, выстрелы, звон. И кровь на палубе.

Я осмотрелся.

«Ни бочек, ни сундуков».

Увидел трюм. Бросился туда. В спину кричали.

Ворвался внутрь.

В трюме темно, только свет через решётку люка — полосами, по доскам. Пахло деревом, пряностями, крысиным дерьмом. Я шарил глазами. Мешки, бочки — пустые, с солониной, с пшеном. Не то. Дальше.

Комнатка. Низкая, дверь нараспашку. Я заглянул. На полке — рулоны ткани. Шёлк. Синий, красный, золотой. Сверкал в полутьме. Я схватил один, скомкал, сунул за пазуху. Мало. Развернул ещё, оторвал полосу, запихал в штаны — в левую, в правую. Ткань скользила, путалась. Мешка нет. Унести не в чем.

Сзади шаги. Я обернулся. Турок — без доспеха, в одной рубахе, ятаган наголо. Молодой, тощий. Кинулся с криком. Я рубанул снизу — по ногам. Лезвие хрустнуло по кости. Он упал, заорал. Я добил в шею. Затих.

Выстрелы усилились. Где-то наверху кричали, топали. Пушка ударила совсем близко — корабль качнуло.

«Не туда, наверное, полез. Где же добро хранят».

И тут увидел. Дверь. Резная, с замком. Расписная — синее с золотом, как на иконах. Не для солонины дверь.

«Вот тут точно будет».

Подбежал. Замахнулся саблей, чтобы сбить замок. Сбоку тень. Резко, молча. Я развернулся, ударил наотмашь. Клинок вошёл легко. Женщина. В возрасте. Платок сбился, седые волосы. Нож в руке — не на меня, просто держала. Оседала по стене, кровь текла по груди, по пальцам. Глаза чёрные, удивлённые. Умирала.

«Некогда. Некогда».

Я выхватил пистоль. Приставил к замку. Выстрел. Дверь дрогнула, замок снесло. Выбил ногой.

Комната, жилая. На полу — ковёр, пушистый, с узорами, каких я никогда не видел: птицы, цветы, золотые нити. На стенах — ткани, расшитые бисером. Фонарь под потолком покачивался, бросал жёлтые блики. Пахло цветами — сладко, едко, так что в носу свербело.

Я огляделся. На столике у стены — платье женское, шёлковое, синее с серебром. Рядом — шкатулка. Открытая. Я залез рукой — холодное, гладкое. Кольца, серьги, монисто с камнями. Загрёб всё в горсть.

Стол. На нём — ткань, шёлковая, тонкая, как паутина. Я схватил её, расстелил прямо на ковре. Высыпал драгоценности. Добавил то, что за пазухой. Сверху ещё горсть из шкатулки. Корабль качнуло — я упёрся рукой в стену. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Я то и дело глядел на дверь.

Завязал узел. Сунул за пазуху. Встал.

Движение.

Я развернулся. Пистоль в руке, курок взведён. За занавеской — тень. Шагнул, отдёрнул ткань.

Девушка. Юная. Стояла, вжавшись в угол. Ночнушка тонкая, белая, кружева у горла — дорогая, как у боярышни. Волосы чёрные, рассыпаны по плечам. Глаза — миндаль, тёмные, влажные. Губы дрожали. Кожа смуглая, чистая, как сливки с мёдом. Смотрела на меня. Дышала часто-часто.

Корабль качнуло снова. Где-то наверху грохнуло. Я стоял, как дурак, с набитым за пазуху шёлком, в крови, с пистолем в руке.

«Красивая какая. Я не видел таких ещё. Что за порода... И смотрит в глаза, не боится, не кричит».

Дверь распахнулась. Влетели двое янычар — те, что с палубы. Увидели меня, девушку, вскинули ятаганы.

Я взял девушку за руку. Тонкую, тёплую. Притянул к себе. Пистоль приставил к виску — к чёрным волосам, к белому кружеву. Она не визгнула. Только задышала чаще.

— Убью к чёртовой матери! А ну пошли отсюда!

Янычары переглянулись.

«Прости, Господи. Как такую красоту убить-то можно».

— Бирак кызы! — крикнул первый. — Бу паша Мехмед кызы! Йокса сени парчалар ве кёпеклере атырыз!

— Ты, видимо, меня не понял, — я повёл стволом в угол. — Пошёл отсюда!

Янычары выпучили глаза. Медленно, шаг за шагом, отошли к стене. Ятаганы не опустили, но и не лезли.

Я двинулся к двери, девушка со мной. Шла покорно, вспотела. Рука тёплая, тонкая. Как же её волосы пахли. Я вёл её перед собой, пистоль у виска. Шаг. Ещё шаг. Янычары провожали глазами.

Три залпа вдали. Один за другим — будто гром по воде. Корабль качнуло сильнее. Меня откинуло в стену. Удар — в спине хрустнуло. Девушка упала, вскрикнула. Пистоль вылетел из руки, покатился по ковру.

Янычар бросился на меня. Ятаган занесён. Я вскинул пистоль, что был за поясом — второй, заряженный. Нажал на курок. Выстрел в упор. Лицо разорвало — кровь, кость, ошмётки. Забрызгало стены, ковёр, меня, девушку. Она закричала — тонко, пронзительно.

Второй поднимался. Я выхватил саблю. Он замахнулся ятаганом — я рубанул навстречу, по руке. Лезвие вошло в запястье. Ятаган выпал. Турок упал на колени, зажимая рану. Глаза белые от боли. Я воткнул саблю ему в шею — сбоку, под ухо. Лезвие застряло в кости. Оттолкнул ногой. Тело рухнуло на ковёр.

Девушка сидела у стены. Вся в крови — чужой. Ночнушка прилипла к телу. Глаза расширены. Кричала и кричала. Я поднял пистоль, сунул за пояс. Саблю выдернул из шеи турка. Корабль кренился.

— Катиль! Катиль! Катиль! — она кричала, захлёбываясь. — Катиль!

Я взял её за руку. Тонкую, тёплую, в чужой крови.

— Принцесса, иди со мной по-хорошему, хорошо?

Она развернулась — и влепила мне пощёчину. Звонкую, хлёсткую, как плеть. Голова дёрнулась. В ухе зазвенело. Серьга качнулась.

— Доку́нма бана́, Ру́с до́музу! — глаза её стали твёрдыми, сухими. Ни следа страха. Голос властный, как у мурзы перед боем. Она ткнула пальцем мне в грудь. — Се́ни аса́джакла́р! Баба́м се́нин ке́ллени казы́га оту́ртаджак!

Я утёр щёку.

— Ты только что орала как курица! — я взял её за руку, поднял. — Идёшь со мной, не пытайся вырваться, а то свяжу.

Она дёрнулась. Я сжал запястье — и я заметил. Рука тонкая, смуглая, а на ней — порезы. Глубокие, свежие, едва затянулись.

— Это что такое?

— Анла́мыйо́рум, сен а́птал би́р до́музсу́н! — выплюнула она. — Би́р шей а́нламы́йорсу́н!

— Золотой! — голос Митрича из трюма.

— Это Митрич, пошли, — я дёрнул её. Она стояла как столб. Глаза горят, зубы стиснуты. Выдохнул. Подхватил её — хрупкую, лёгкую, как сноп соломы. Закинул на плечо. Она забилась, застучала кулаками по спине. А потом вцепилась зубами в плечо.

— Ай, ведьма!

— Золотой, наши уходят уже! — Митрич схватил меня за плечо. — Ты, дурная башка, живо на выход!

Я подбежал к нему. Девушка на плече, шёлк из штанов торчит, как петушиный хвост.

— Это ещё кто? — прищурился он.

— Принцесса... а вот ещё что, — я показал на шёлк.

— Дурак ты. Бегом на чайку!

— Только с ней.

— Быстро! Быстро!

Мы выбежали на палубу.

Чайки горели у борта — три штуки, как факелы.

Казаки прыгали с борта, ловили канаты. Кто-то висел на верёвке, пробитый стрелой навылет. Кто-то лежал на палубе — наш, турецкий, не разобрать. Крики, выстрелы, ржание коней с галер. Галеры подходили близко — факелы, весла, пушки. Грохот.

— Господи помилуй, — выдохнул я и побежал к краю.

— Прыгай в чайку! — Митрич уже лез через борт.

Я глянул вниз. Вода чёрная, в отблесках огня. Чайка наша — последняя целая — качалась далеко, не под бортом. Прыгать — сажени две, не меньше.

— Золотой, ёб твою мать! — Сизый орал снизу, стоя в чайке по колено в воде. — Нас тут всех положат!

— Прыгаю!

Я скинул девушку с плеча, взял на руки — хрупкая, лёгкая. Посмотрел в глаза. Полны ужаса. И презрения.

— Держись крепче, я буду прыгать.

— Сен де́лиси́н! А́птал! Би́зи ёльдю́редже́ксин! — выкрикнула она.

Я не ответил. Прижал её к груди. Разбежался. Оттолкнулся от борта — и прыгнул. Спиной вниз.

Мир перевернулся. Огонь, небо, вода, крики. Удар. Спина врезалась в чайку — доски треснули, рёбра отозвались болью. Меня поймали — Сизый, Нечай, ещё кто-то. Но девушка выскользнула из рук, ударилась локтем о борт. Я вцепился в неё, не дал уйти в воду.

Митрич спускался по верёвке. Старый, раненый, но ловкий — перебирал руками, скользил вниз. Полпути. Ещё немного.

Залп.

Удар над головой — ядро вошло в борт над ним. Гул, треск, щепки веером. Тело Митрича — разлетелось. Остатки посыпались в воду, как дождь. Только шапка старого на плаву.

— Митрич! — разинул рот Сизый.

— Боже, нет! — Нечай кинулся к воде, но Сизый схватил его за руки, дёрнул обратно.

— Митрич! — закричал я. Голос сорвался в визг. — Суки! Суки!

Я выхватил пистоль. Руки тряслись. Пороховница — зубами крышку, порох на полку, просыпал мимо. Пулю — в ствол, пыж — туда же, прибил шомполом, пальцы скользили. Фитиль. Фитиль, где фитиль? Вот он. Раздул. Взвёл курок.

«Твари, твари, я вас всех тут порешаю!»

Чайки уходили — кто успевал. Нечай и Сизый налегли на вёсла. Наша чайка развернулась, пошла прочь от корабля.

— Золотой, греби, брось пистоль! — орал Сизый.

В ушах заложило. Я не слышал. Галера приближалась. Турки на носу целились из луков — трое, четверо. Другие галеры заходили с боков. Мы не успевали уходить.

Под нами — движение. Хвосты рыбьи. Огромные, серые, с лопасть весла. Прошли под днищем, направились к галерам.

Я нацелился на лучника. И тут из воды — тварь. Нет, не рыба. Тело белёсое, длинное, с руками. Вцепилась в турка, обхватила за грудь, сдёрнула с борта в воду. Всплеск. Крик. Тишина.

Турецкие лодки накренились. Люди падали за борт. Вода под ними поднималась буграми, кипела. Все, кто упал, сразу уходили вниз — рывком. Пузыри. Кровь на поверхности. И тишина.

Мы гребли. Нечай — молча, Сизый — молча. Я опустил пистоль. Девушка смотрела в воду, лицо белое, тряслась схватившись за колени. Под нами снова прошли хвосты — огромные, серые. Ушли в темноту. Туман сгущался, гася огни галер и крики.