Глава 9. Громоотвод

Наконечник оказался холодным.

Это было последнее, что Ника успела подумать спокойно, потому что через долю секунды он взялся и стало горячо. Не как от утюга и не как от паяльника. Внутри запястья что-то дернулось, как дергается леска, когда на нее садится рыба, и потянуло сразу от кисти до самого затылка. Ника услышала свой голос со стороны и не узнала его.

Она не отняла руку.

Линии под кожей вспыхнули золотом, ярко, отчаянно, и начали отступать от наконечника, сворачиваясь к локтю, будто пытались спрятаться. Ника вела наконечник за ними.

– Стой! – крикнула Дрейн.

Уллис успел сделать два шага. Дальше он не пошел, потому что Дрейн оказалась у него на пути, и в руке у нее был тот короткий двулезвийный жезл, и она держала его так, как держат вещь, которой пользовались тысячу раз.

– Не подходи, – сказала она.

Хальд обернулся от пульта.

Ника видела его лицо сквозь белые пятна в глазах, и оно у него было почти спокойное, только брови сошлись, как у человека, который слушает знакомый мотор и вдруг различает в нем чужой стук.

– Вероника, – сказал он. – Положите. Вы делаете это неправильно.

– Так научите, – выговорила Ника сквозь зубы.

– Корень один. – Хальд не двинулся с места. – На левом запястье, с внутренней стороны, там, где линии сходятся втроем. Все остальное погаснет само за минуту. Вы жжете ветку, а не корень, и вы жжете ее криво, и вам будет больно вдвое дольше, чем нужно.

– Спасибо, – сказала Ника.

И передвинула наконечник туда, куда он сказал.

Хальд смотрел, как она это делает, и не звал охрану, и Ника потом много раз пыталась понять почему, и так и не поняла до конца. Может быть, потому, что человек, который выжег себя сам, не может помешать другому сделать то же самое. А может быть, потому, что он уже все просчитал и знал, что не успевает.

Линии погасли все разом, как гаснет гирлянда, когда выдергивают вилку.

Ника уронила выжигатель. Он стукнул о палубу два раза, и от этого звука ей стало неожиданно легче, потому что звук был обыкновенный, железный, из ее прежней жизни.

Запястье под ладонью было гладкое и пустое, как все двадцать шесть лет до этой ночи. Пустое место. Дырка. Сквозняк.

– Зачем, – сказал Хальд.

И тогда он посмотрел на Ось, на верхнюю корону, на кресло с ребенком под ней, на решетчатый мостик и на поручень этого мостика, приваренный к силовому набору корабля.

И понял.

– Не смейте, – сказал Первый Дознаватель Синдиката, и голос у него в первый раз сорвался. – Уллис! Снять ее с мостика!

Ника уже бежала.

Мостик был узкий, четыре шага в ширину, и качался под ногами от гула. Сверху, с короны, свисала мутная тяжелая нить потока, входила Ви в макушку и выходила из-под лопаток вниз, к нижней короне, и там, где она входила, воздух дрожал и пах грозой. Ника узнала этот запах. Так пахло в серверной той ночью.

– Ви, – сказала она.

Девочка повернула голову. Медленно, будто голова весила пуд.

– Я тебя сейчас вытащу, – сказала Ника. – Будет неприятно.

– Она говорит, чтобы ты не трогала, – прошептала Ви. – Не «Вейра». Другая. Большая. Она говорит, что если меня убрать, все порвется и потечет вширь и сожжет то, что на том конце.

– Правильно говорит, – сказала Ника. – Поэтому сначала я, потом ты.

Она влезла на подлокотник кресла, потом на спинку. Спинка была скользкая. Корона висела над головой, и от нее несло жаром, как от печной дверцы, и по внутреннему ободу шла черная матовая шина в две ладони толщиной.

Ника посмотрела на свои руки. Правая была в саже, с содранной у мизинца кожей, левая с красным вздувшимся пятном на запястье. Обе тряслись.

– Знаешь, – сказала она вслух, непонятно кому, – я вообще-то без перчаток никогда не работала.

И взялась за шину.

Мир схлопнулся в белое.

Она не сгорела. Она поняла это через долю секунды и удивилась, хотя знала заранее: поток шел сквозь нее и не находил, за что зацепиться. Никакого плетения. Пустое место. Сквозняк. Он проходил ее насквозь, как проходит сквозь открытую форточку, и не грел ее ни на градус.

Грела шина.

Металл был раскален до того, что кожа прилипла к нему сразу, вся, ладонью, и Ника закричала и не разжала пальцы, потому что если разжать, то все зря.

Свободной рукой она нашарила внизу поручень мостика.

Холодный. Обыкновенный. Приваренный к силовому набору, к ребрам, к обшивке, ко всей черной туше «Дознания», в которой было сорок тысяч тонн голого железа без единой руны.

Ника соединила.

Поток нашел дорогу короче.

Он шел на семнадцать колоний, узкой ниткой, через живого человека, который держал его собой и давал ему сопротивление. А теперь между входом и корпусом легло существо, у которого сопротивления не было вовсе, и поток сделал единственное, что умеет делать любой поток на свете. Он пошел туда, где легче.

Гул оборвался.

Вместо него по кораблю прошел удар, от которого решетка мостика подпрыгнула вместе с Никой, и белый свет в колодце стал синим, и все сорок метров черных шин по стенам вспыхнули изнутри, как вспыхивает спираль в старой лампочке за миг до того, как перегореть.

Ника висела между короной и поручнем, и сквозь нее шло все.

Она не видела картинок и не слышала голосов. Она чувствовала это так, как чувствуешь ток в мокрых руках: как присутствие чего-то огромного и равнодушного, что не собирается тебя убивать, но убьет, если ты встанешь неправильно. Семнадцать колоний. Она поняла, что их семнадцать, не потому, что кто-то сказал, а потому, что нитка расплеталась на семнадцать концов, и каждый конец тянул по-своему. Один тянул ровно и жадно. Другой едва дышал. Третий дергался, как больное сердце.

И еще она поняла, что все семнадцать сейчас останутся без ничего.

«Тридцать восемь мертвых миров», сказал он ей час назад. «Я был на одиннадцати из них лично».

– Все равно не так, – сказала Ника вслух, и не услышала себя.

Внизу, на нижней галерее, Кор наконец вырвался.

Он сделал это просто: перестал тянуть от себя и рванул на конвоиров, и они, державшие его на растяжку, стукнулись лбами. Он был здоровый, тяжелый мужик с одной рабочей рукой, и этой рукой он вцепился в лестницу и полез на мостик.

– Ви! – заорал он. – Ви, ко мне!

Девочка сползла с кресла сама.

Нитка над ее макушкой уже не держалась, она уходила вбок и вниз, в Нику, в поручень, в железо, и Ви просто вышла из-под нее, как выходят из-под душа. Она сделала три шага и упала, и Кор поймал ее у самого края мостика, и прижал к себе, и Ника краем глаза увидела, как он ткнулся лицом ей в макушку.

– Ушли отсюда, – прохрипела Ника. – Оба. Живо.

– А ты?

– А я держу.

Она хотела сказать что-то еще, но шина под правой ладонью взялась новым жаром, и Ника закричала опять, и крик вышел уже не такой громкий, потому что горло село.

Первым лопнуло стекло галереи.

Потом лопнули лампы, все, одна за другой, длинной очередью вдоль колодца. По стене пошел разрыв, и в него дохнуло холодом. «Дознание» принимало в себя всю мощность, рассчитанную на семнадцать миров, и принимало ее честно, всем железом, всеми сорока тысячами тонн, и железу это не нравилось.

– Аварийные шлюпки, левый борт! – заревел Уллис где-то внизу. – Ходу! Ходу!

Хальд не побежал.

Ника видела его сверху, с мостика, в дыму и синем свете: он стоял у своего пульта и что-то на нем делал, спокойно, обеими руками, и Ника сначала решила, что он пытается перезапустить Ось. Потом она увидела, как за стеклом дальнего зала, там, где стояли колбы, поднялись все крышки разом.

Он отпирал их.

Одиннадцать серых людей опустили руки. Один упал сразу, остальные постояли, качаясь, и пошли, держась друг за друга, к дальнему выходу, и Уллис со своими солдатами шел им навстречу и подхватывал.

Хальд закончил и поднял голову.

– Вероника, – сказал он. Голос его в дыму и грохоте почему-то было слышно отчетливо. – Семнадцать колоний. Три из них живут на привозном воздухе. Через полгода вы получите свои сорок мертвых миров вместо тридцати восьми, и считать их будете вы.

– Значит, я буду считать! – крикнула Ника сверху. – Но их будут возить! Кораблями, баржами, как хотите! Долго, дорого и всем поперек горла! А в кресле не будет сидеть ребенок!

Хальд смотрел на нее снизу вверх.

– Восемь лет, – сказал он. – Я думал, придет кто-нибудь и скажет мне это. Я специально не убирал выжигатель с пульта.

Он сказал это без злобы и без театра, буднично, как говорят «я оставил ключ под ковриком». Потом повернулся и пошел не к шлюпкам, а в другую сторону, к нижней короне, к пустому железному креслу, в котором сидел восемь лет.

Ника не увидела, как он сел. Мостик под ней просел на полметра, и она повисла на руках, на раскаленной шине и на холодном поручне, и в глазах у нее стало темно по краям.

Кор с девочкой были уже на лестнице, когда сверху пошла перекрытие.

Он успел. Он сделал единственное, что успевал: отшвырнул Ви вперед, в проем, к Дрейн, которая как раз добежала, а сам остался под тем, что падало. Ника видела это сверху и целиком, и потом много раз видела снова, стоило закрыть глаза.

– Дрейн! – успел крикнуть Кор. – Скажи ей, что я...

Дальше не было слышно.

Дрейн подхватила Ви одной рукой, вскинула голову и заорала на весь колодец:

– Дорохова! Отпускай! Слышишь меня? Хватит!

Ника посмотрела на свои руки. Правая ладонь больше не была похожа на ладонь. Поток шел все еще, но уже тоньше, потому что там, на другом конце, уже нечего было тянуть: шины по стенам колодца прогорели насквозь и висели черными лохмотьями.

Она разжала пальцы.

Правая рука отошла от шины не сразу и не вся, и Ника не стала на это смотреть.

Она упала на два метра ниже, на перекошенное перекрытие, потом сползла по нему на галерею, и Дрейн поймала ее за шиворот и потащила, и Ника перебирала ногами и думала только одно: не потерять сознание сейчас, потому что тащить двоих Дрейн не сможет, она не унесет и Ви, и меня.

Она не потеряла.

Челнок отошел от «Дознания», когда фрегат уже светился изнутри по всем швам. Он не взорвался. Он просто медленно, как остывающая заготовка, менял цвет с черного на вишневый, и от него, разлетаясь веером, уходили шлюпки, много, десятки, и Ника, лежа на полу челнока щекой в холодном рифленом железе, считала их и сбивалась.

Ви сидела рядом. Она держала Нику за левое запястье, там, где было выжжено, и грела его ладошкой.

– Она говорит, – сказала девочка тихо, – что ты обещала знак.

Ника подняла голову.

За стеклом, поперек звезд, лежал раскаленный корпус, огромный, как поставленный на попа город, и его было видно, наверное, с половины сектора.

– Мира, – сказала Ника в переговорник, – вот такой знак. Уходи.

«Тихая Вейра» прыгнула через одиннадцать минут после того, как приняла челнок на борт.

Прыжок Ника не запомнила. Ей вкололи что-то в шею, и мир сложился, и развернулся уже в другом месте, где за окном были другие звезды, ничем не хуже прежних, и никого рядом на два дня пути.

Разбудил ее звук.

Точнее, его отсутствие. Ника лежала на койке в чужой каюте, забинтованная до локтя, и не могла понять, что не так, а потом поняла: не гудит. Совсем. Ни под полом, ни в стенах, ни в переборке у головы.

В дверях стояла Мира.

– Ядро село, – сказала она. – Не двадцать процентов и не пять. Ноль. Прыжок вытянул из него все, а плетение внутри распустилось окончательно, там теперь клубок из четырехсот концов, и он остывает. Через сутки остынет насовсем, и завести его будет нечем.

– Полезай и свяжи, – сказала Ника.

– Я войду туда на сорок секунд и выйду с выжженной рукой, – ровно сказала Мира. – Ты сама видела, что оно делает с отмеченными. А тебя оно теперь тоже видит, ты же сожгла... – она осеклась.

Ника медленно села на койке.

– Оно видит меня? – спросила она. – Или наоборот?

И она подняла левую руку, ту, на которой не было больше ни одной светящейся линии.