Глава 3. Гости по ту сторону переборки

– Нет, – сказала Ника.

Дрейн медленно повернула голову. У нее было такое лицо, будто она собиралась ударить, и Ника поняла, что за последние полчаса ни один человек на этом корабле не говорил капитану «нет».

– Что значит нет?

– Значит, что я туда не полезу, пока не посмотрю подводку. – Ника показала подбородком на обугленные жгуты, уходящие от стеклянной сферы к стене. – Вы мне предлагаете свести концы в вашей волшебной люстре. Хорошо. А чем вы ее питаете? Вон те четыре кабеля идут откуда-то снизу, и вон тот, третий, весь в саже. Я свяжу вам все узлы, вы дадите нагрузку, и оно рванет там, где тонко. И это будет уже не мой узел, это будет ваша подводка. Только объяснять будет некому.

Дрейн стояла и молчала.

– Восемь минут, – тихо сказала она.

– Значит, четыре мне и четыре вам, – сказала Ника и пошла к решетке в полу, которую заметила еще на входе.

Решетка была прихвачена четырьмя барашками. Три отвернулись рукой, четвертый закис, и Ника, оглядевшись, стянула у Дрейн из-за пояса какую-то плоскую железку и сбила барашек с одного удара. Дрейн ничего не сказала. Она смотрела.

Внизу, под палубой, шел лаз.

Ника легла на живот и поползла на локтях, и первое, что она почувствовала, это жар снизу, ровный и тяжелый, как от натопленной печки, к которой прислонились спиной. Второе, что она почувствовала, это запах. Пахло горелой изоляцией и еще чем-то сладковатым, незнакомым, будто в проводку добавили сахар и подожгли.

– Свет, – сказала она в люк.

Сверху ей сунули фонарь. Обычный, с ремешком, с продавленной кнопкой, и от того, что вещь была настолько понятная, Ника вдруг перестала трястись.

Дальше пошла работа, и работа была знакомая до зевоты.

Кабель-канал вдоль правого борта. Четыре силовых жгута в связке, каждый в палец толщиной, поверх оплетка, поверх оплетки чужая маркировка знаками, которые Ника, к своему неудовольствию, снова прекрасно читала. Хомуты через полметра. Три ремонта, все три чужие: один аккуратный, с муфтой и обжимом, два халтурные, в перемотку, и на халтурных оплетка уже пошла пузырями.

– У вас тут кто чинил? – крикнула она наверх.

– Тайса, – отозвалась Дрейн. – Она умерла.

– Аккуратная работа. Она муфту ставила по инструкции, с двойным обжимом.

Наверху помолчали.

– Она вообще все делала по инструкции, – сказала Дрейн. – Это ее и убило.

Ника проползла дальше, туда, где связка ныряла в переборку, и посветила на кронштейн.

На кронштейне был выбит знак: круг с четырьмя насечками, и одна насечка перечеркнута наискось, свежо, зубилом.

– У вас тут кольца? – крикнула она.

– Что?

– Силовые кольца. Четыре штуки, судя по значку. Одно зачеркнуто.

Наверху зашевелились, и в люк заглянула Мира, вниз головой, придерживая на весу свой бритый затылок.

– Четыре, – сказала она. – Третье мертвое. Его срезало на Пепельном Круге, и я его сама обесточила, чтобы не искрило в пустоту.

– А куда оно идет, третье?

– По правому борту. Вдоль коридора к яслям, потом в корму, и больше никуда. – Мира прищурилась. – Тебе зачем?

– Пока незачем, – сказала Ника. – Просто я люблю знать, где что лежит. Потом всегда пригождается.

– У нас не пригодится. Оно пустое. Голое железо.

– Голого железа не бывает, – сказала Ника себе под нос и поползла дальше.

Она проползла еще метра три и остановилась.

Третий жгут снизу лежал не в своем хомуте.

Не то чтобы это что-то значило. На любом объекте, где чинят наспех, половина кабелей висит не там, где положено, потому что кто-то дернул, кто-то перекинул, кто-то поленился защелкнуть. Ника даже не стала бы задерживаться, если бы не одна мелочь: хомут был целый. Не сломанный, не сорванный. Просто раскрытый, аккуратно, как раскрывают, когда собираются что-то делать, и потом забывают закрыть.

Она посветила вдоль жгута. Оплетка была целая.

– Восемь минут кончились, – сказали сверху.

– Иду, – сказала Ника и поползла назад, а мысль о раскрытом хомуте застряла у нее где-то на затылке, как заноза, до которой не дотянуться.

Наверху ее ждали уже вчетвером.

Кор притащил из оружейной охапку железа и раскладывал его на палубе. За ним стояли двое: пожилой, тяжелый, с руками, как у грузчика, и молодой, тощий, который не мог стоять на месте и переминался.

– Тегг, – буркнул пожилой, не подавая руки. – Пушки.

– Илай! – обрадовался тощий. – Навигация. Слушай, а правда, что у вас на Земле магии совсем нет? Совсем-совсем? А как вы тогда лечите? А еду греете чем?

– Илай, – сказала Дрейн.

– Понял, молчу. – Он помолчал полторы секунды. – А еду-то чем?

– Электричеством, – сказала Ника. – Спираль греется, и все.

Илай посмотрел на нее с таким восторгом, будто она призналась, что дома у нее живет дракон.

– Спираль, – повторил он. – Просто спираль. Тегг, ты слышал?

– Слышал, – сказал Тегг. – Я тебе третий год говорю: половина чудес это спираль.

Ника вытерла руки о штаны.

– Подводка живая, – сказала она. – Плохая, но живая. Два ремонта я бы переделала, только не сейчас. Держать нагрузку будет.

– Тогда полезай.

– Погодите. – Ника посмотрела на люк в полу, круглый, обведенный рунами по краю, от которого тянуло теплом. – Мне надо понять одну вещь. Мира. Ты туда заходила?

Мира стояла у пульта, скрестив руки. Она посмотрела на Нику долгим, недобрым взглядом, и Ника уже приготовилась к очередному «что ты понимаешь, попаданка», но Мира вдруг ответила просто:

– Девять раз.

– И как?

– Первый раз я выдержала минуту двадцать. Девятый раз я выдержала сорок секунд, и меня вытаскивал Кор, потому что сама я не вылезла. – Она подняла левую руку и повернула ладонью вверх. По внутренней стороне предплечья, там, где у нее шли самые густые линии, кожа была неровная, стянутая, будто ее долго и неровно грели. – Плетение внутри камеры бьет по любому, у кого есть свое. Оно не разбирает, свой ты или чужой. Оно видит рисунок и лезет в него. Сорок секунд, потом рука перестает слушаться. Минута с небольшим, и ты уже не помнишь, зачем пришла.

– А кто-нибудь пробовал больше?

– Наш техномант, – сказала Мира. – Тайса. Она держалась четыре минуты, потому что умела вести плетение с собой, а не против себя. Больше так не может никто на этом корабле.

– И четырех минут ей не хватило, – сказала Дрейн.

– Ей не камера была нужна, – сказала Мира, отвернувшись. – Ей на Пепельном Круге хватило.

Ника присела на корточки у самого края люка и заглянула вниз, в фиолетовый жар.

– А наружу оно вылезти может? – спросила она. – Люк-то открыт, а ты стоишь рядом и целая.

Мира ответила не сразу, и по этой заминке Ника поняла, что вопрос неглупый.

– Оно само никуда не ходит, – сказала она наконец. – Оно течет только по тому, что ему подставили. Обвод люка рунный, он держит его, как бортик держит воду в поддоне. Внутри камеры плетению есть по чему течь, там его много, и оно лезет во всякий рисунок, какой найдет. А за обводом течь не по чему, вот оно и сидит.

– А если подставить?

Мира повернула голову.

– Что подставить?

– Ну, проводник, – сказала Ника. – Вытащить конец наружу и приложить к голому железу.

– Никто в здравом уме этого не делает. – Мира говорила медленно, будто объясняла ребенку, который тянется к розетке. – Оно пойдет по этому железу и будет идти, пока не кончится. И всякому, у кого есть рисунок, лучше бы в это время стоять в другом отсеке. А корабль после этого останется без того, что ты из него вывела. Плетение не берется ниоткуда, Земля. Сколько уйдет по железу, столько ты вынешь из ядра.

– Поняла, – сказала Ника.

– Не поняла, – сказала Мира. – Но запомнила, и на том спасибо.

Ника хотела спросить еще что-то, но тут в дальнем углу зала кто-то завозился.

Она забыла про ребенка. Совсем, начисто, как забываешь про включенный утюг: помнишь, что что-то было, а что именно, всплывает через полчаса и обдает холодом. Ви сидела в своей люльке из ремней, выпутав из-под пледа босую ногу, и смотрела на Нику в упор.

Ника подошла и присела на корточки.

– Привет, – сказала она. – Ты меня понимаешь?

Девочка кивнула.

– Я Ника.

– Я знаю. – Ви говорила очень тихо и очень спокойно, и от этого спокойствия у Ники по спине шли мурашки. – Она сказала.

– Кто?

Ви подняла руку и постучала пальцем по переборке.

– Она. Она проснулась, когда ты пришла. Она давно не просыпалась.

Ника посмотрела на переборку, потом на девочку, потом на свои руки, и решила, что разберется с этим позже, когда будет время сходить с ума по расписанию.

– Слушай, – сказала она. – У тебя тут все нормально? Не жарко? Не страшно?

Ви подумала.

– Страшно всем остальным, – сказала она. – Мне не разрешают.

– Кто не разрешает?

– Никто. Просто если я испугаюсь, они все испугаются сильнее, и тогда будет совсем плохо. – Девочка сказала это буднично, как говорят про погоду. – Я так решила еще давно.

Ника молчала секунды три.

Потом кивнула на книжку под гаечным ключом.

– Про что?

– Про мышь, которая живет в порту, – сказала Ви. – Она таскает у грузчиков сухари и знает все корабли по гудку. Там дальше есть, но страницы кончились, и мы теперь рассказываем наизусть. У Тегга получается лучше всех, только он редко.

И вот на этом месте у Ники внутри что-то повернулось окончательно, и попаданка, которая полчаса назад требовала вернуть ее домой к некормленому коту, куда-то делась, а осталась злая техничка в майке, которой очень надо, чтобы одна конкретная железка заработала.

– Ладно, – сказала она, вставая. – Дрейн, открывайте люк.

Люк открыть не успели.

По залу прошел звук, от которого у всех дернулись плечи: длинный, скребущий лязг, как будто по обшивке корабля кто-то очень большой провел ногтем. Свет мигнул. Илай сорвался с места и прилип к пульту.

– Они не стреляют, – сказал он высоким голосом. – Капитан, они не стреляют! Первый корвет обходит нас сверху, второй снизу, третий заходит в корму, они не открывают огонь!

– Стыковочные захваты, – сказал Тегг, не поворачивая головы. – Это не бой. Это абордаж.

– Почему абордаж? – спросила Ника. – Они могли просто разнести нас на куски.

– Могли, – согласилась Дрейн. – Куски им не нужны. Им нужен ребенок целиком.

Она вбила ладонь в панель, и над пультом развернулась схема корабля, кривая, с провалами там, где датчики давно сдохли. Три красных точки ползли по контуру «Вейры», выбирая место.

– Шлюз семь, – сказал Тегг. – Они пойдут в семь. Это единственный, где переходник совпадает.

Один из уцелевших экранов ожил сам собой, и по нему поползли красные знаки, острые, как лезвия. Ника прочитала их раньше, чем успела испугаться, что снова понимает чужой язык.

«Мы у шлюза семь. Откройте. Или мы войдем сами».

– Отвечать? – спросил Илай.

– Чем? – сказала Дрейн. – Ругательствами?

Она выдернула из ниши в переборке короткий двулезвийный жезл, и по нему сразу побежали фиолетовые линии, отзываясь на ее кожу. Кор взял свой, длинный. Тегг не взял ничего, он вытащил из кармана моток проволоки и стал наматывать его на кулак, и это почему-то выглядело страшнее всех жезлов.

– Мира, – сказала Дрейн, – блокируешь коридор к ядру. Тегг, Илай, на мостик, снимаете все, что вылезет за борт. Кор, со мной.

– А я? – спросила Ника, хотя внутри все кричало: молчи, спрячься, не высовывайся.

Дрейн сунула ей в руки продолговатый цилиндр, тяжелый и холодный, который неприятно вибрировал, будто внутри что-то жило.

– Держи. Если кто-то чужой подойдет ближе трех шагов, направь и дави сверху. Не промахнешься, там наводка сама.

– Я никогда...

– Никто никогда, – отрезала Дрейн. – Ты пойдешь за мной и будешь стоять там, где я скажу, потому что ты единственная на этом корабле, кого нельзя потерять. Если мы их не отобьем, ядро не понадобится. Понятно объясняю?

– Понятно, – сказала Ника.

Ви за ее спиной поджала босую ногу под плед и не издала ни звука.

Они были уже у выхода, когда Мира их окликнула.

Она стояла над пультом, и лицо у нее было странное. Не испуганное. Растерянное, как у человека, который пересчитал деньги три раза и три раза получил разное.

– Капитан, – сказала она. – Прыжковый контур мертв.

– Мы знаем, – бросила Дрейн через плечо. – Он гаснет две недели.

– Он был жив вчера, – сказала Мира. – Вчера вечером я проверяла его сама, полностью, по всему кольцу. Он держал сорок процентов. А сейчас он не держит ничего.