Глава 11. Ничего не выбрасываем

Пломбу Ника сорвала левой рукой, потому что правая держать не умела.

Свинец сидел плотно, пятнадцать лет никто его не трогал, и она провозилась минуты три, упираясь коленом в обшивку. Тегг стоял рядом и смотрел, как она это делает, и не помогал, потому что она не просила.

Крышка отошла с сухим щелчком.

– Целый, – сказал Тегг.

Реактор был целый. Пыльный, холодный, с закисшими вентилями и полностью исправный, как бывают исправны вещи, которые не ломали, а просто перестали включать. Внутри лежала ветошь, которую кто-то сунул туда пятнадцать лет назад, и на ветоши остался отпечаток чьей-то ладони.

– Гвир, – позвала Ника. – Идите смотрите, что у вас списано.

Распорядитель подошел, заглянул и долго молчал.

– Я его глушил, – сказал он наконец. – Своими руками. Мне было тридцать четыре года, и я тогда обрадовался, потому что норма шла даром, а топливо стоило денег.

– Обрадовались правильно, – сказала Ника. – Топливо и правда дорогое. Просто теперь оно есть, а нормы нет.

Рунический контур она не тронула вовсе.

Это было главное, и это она объясняла потом раз двадцать, каждой новой паре рук: не лезьте в руны, не пытайтесь их оживить, они мертвые и будут мертвыми, пока кто-нибудь не построит новый канал. Питание на маршевые пускалось в обход, прямой проводкой, через щит, который Ника собрала на коленке из того, что нашлось у Гвира на складе списанного.

– Так же нельзя, – сказал Гвир, глядя на этот щит.

– Нельзя, – согласилась Ника. – Но поедет.

Баржа поехала.

Она отошла от причала на маневровых, тяжело, боком, как отходит корова от кормушки, и на мостике у нее заорали в голос, и на соседних причалах тоже заорали, и Ника стояла, держась за поручень, и смотрела на это с очень странным чувством.

В серверной, когда поднимался очередной покойник, никто никогда не кричал. Приходила бухгалтерша и говорила: «Ой, а у меня опять папка не открывается».

К вечеру вторых суток у Ники было четырнадцать помощников.

Мира, Тегг, Илай, шестеро портовых механиков, которых Гвир снял с других работ, и трое из тех одиннадцати. Севда работала лучше всех. Она держала руны семь лет и знала о них такое, чего не знал никто на станции, и прежде всего знала, как их обойти.

– Тут не надо думать, как оно устроено, – говорила она механикам своим тихим, севшим голосом. – Тут надо думать, как оно кончается. Кончается оно вот тут. Значит, отсюда ведем медь.

Мира училась ставить муфты.

У нее не выходило три часа, и она злилась так, что от нее шарахались, а потом вышло, и она поставила подряд девять штук и ни одной не запорола. Ника посмотрела и сказала: «Двойной обжим». Мира кивнула и стала делать двойной, и больше они к этому не возвращались, и обе понимали почему: так ставила муфты Тайса.

Ви целыми днями сидела у одиннадцати.

Ника сначала испугалась и хотела ее увести, а потом посмотрела и не увела. Девочка сидела на ящике посреди серых людей, болтала ногами и слушала, а они по очереди рассказывали ей, кто где жил до колбы. Оказалось, что двое из одиннадцати помнят книжку про мышь из порта. Оказалось, что там есть продолжение, и в продолжении мышь уходит с грузовиком в рейс.

На четвертые сутки Ника случайно услышала, как один из одиннадцати, костлявый старик по имени Ждан, рассказывает Ви продолжение.

Он рассказывал плохо, останавливался, забывал имена и начинал сначала, и Ви его не поправляла, а ждала. Мышь у него уходила в рейс на грузовике, а на середине рейса грузовик ломался, и мышь чинила его сама, потому что больше было некому.

– Это ты сейчас придумал, – сказала Ви.

– Придумал, – согласился Ждан. – А что, плохо?

– Хорошо, – сказала Ви. – Только запиши, а то опять кончится.

– Она не боится их, – сказал Уллис, стоя рядом с Никой в дверях. – А они не боятся ее. Хотя ее везли им на замену, и они это знают.

– Дети не считают, кто кому чего должен.

– Дети нет, – сказал Уллис. – А я считаю. Я, знаете, всю жизнь считал, и у меня всегда сходилось, а последние две недели не сходится ни в одну сторону.

Он помолчал.

– На девочку по-прежнему есть ордер. Хотите совет? Не прячьтесь. Оси нет и не будет, вторую такую не построят. Ее пятнадцать лет складывали вокруг одного человека, а человека больше нет. За ребенком с полным плетением теперь никто не придет. Не потому что подобрели. Потому что незачем.

Ника посмотрела на него сбоку.

– Вы это Дрейн скажите. Мне она не поверит, а вам поверит, вы враг.

– Я скажу, – сказал Уллис.

Конвой ушел на седьмые сутки.

Двенадцать барж из двадцати четырех: девять на Тарру, с воздухом и регенераторами, три на Ойму. Гвир подписал разрешения на все двенадцать, зная, что за каждую из них по бумагам отвечает головой, и подписывал он их стоя, потому что сесть уже не мог.

– Меня снимут, – сказал он буднично.

– Снимут, – согласилась Дрейн.

– Ну и пусть снимают. Я тридцать лет вожу грузы. Груз должен идти.

Два войсковых транспорта Уллиса ушли на Кемень четырьмя часами позже.

Они должны были дойти на четырнадцатые сутки, и когда они отвалили от причала, Илай на мостике «Вейры» пересчитал все заново, вслух, три раза, и три раза получил одно и то же: успевают. С запасом в сутки.

Дальше было хуже всего, потому что дальше стало нечего делать.

«Вейра» стояла у дальнего пирса, чиненная, гудящая, впервые за три месяца никуда не бегущая, и на ней внезапно оказалось очень много свободного времени. Ника выбрала себе бывшую кладовую на второй палубе, три на четыре, с одной лампой и верстаком, который до нее использовали как полку, и стала таскать туда все, что плохо лежало на станции.

Дрейн нашла ее там вечером, принесла кружку с чем-то горячим и села напротив, на ящик.

– Ты понимаешь, что домой ты не попадешь, – сказала она.

Ника поставила кружку.

Она ждала этого разговора с той минуты, как «Дознание» стало вишневым, и все это время знала, что скажет, а сказать все равно оказалось трудно.

– Заряды были у него в трюме, – сказала она. – Сто девяносто штук. Они сгорели вместе с фрегатом, я видела, как эта посудина стала вишневой. Обратный конец канала держал он сам, лично, потому что больше некому было. И моих рун больше нет, а без них меня не найдет никакой ритуал, я теперь для вашей магии пустое место, вы же сами говорили.

– Я могу поспрашивать, – сказала Дрейн. – Сюда заходит полгалактики. Не обещаю.

– Не надо.

– Ника.

– Не надо, я сказала. – Она посмотрела на свою забинтованную руку. – Я все эти дни считала, что там осталось. Кот. Мама, которой я звоню по воскресеньям. Смена по графику два через два. Я думала, будет страшнее, а страшнее оказалось другое: я уже знаю, что не поеду, даже если откроют дверь.

Дрейн молчала.

– У вас ядро на четырехстах концах и ни одного человека, который может туда войти, – сказала Ника. – Кроме меня. Не потому что я особенная, а потому что во мне нет ни грамма вашего света. Это же смешно. Меня выдернули сюда за то, чего у меня нет.

– Тебя выдернули за то, что у тебя есть, – сказала Дрейн. – Не путай. Слепых к магии в галактике миллионы. Ритуал искал не слепого. Он искал того, кто не бросает.

Она встала и пошла к двери, и уже в дверях обернулась.

– Ты не по ошибке сюда попала, Дорохова. Мне жаль, но это так.

Сводки пошли на восемнадцатые сутки.

Первая была с Тарры, короткая, с гражданского канала: конвой принят, воздух перегружен, тревога снята. Илай прочитал ее вслух дважды и на второй раз сорвал голос. Ойма отчиталась днем позже и добавила от себя три строки благодарности, в которых поименно назвали «Тихую Вейру», и Дрейн, услышав это, сказала только: «Вот и все, теперь мы в списках».

Кемень пришел на двадцатые.

Илай долго молчал над столом, прежде чем прочитать, и Ника по одной этой паузе все поняла заранее.

– Транспорты пришли на пятнадцатые сутки, – сказал он. – На сутки позже расчета, у них полетел один маршевый на переходе. Они сняли с Кеменя тысячу семьсот человек. Это все, кто был в главном порту и в двух ближних куполах.

– А дальний? – спросила Дрейн.

– У дальнего был свой генератор, – сказал Илай. – Он держался до четырнадцатых суток.

На мостике никто ничего не сказал.

– Сколько, – спросила Ника.

– Ника.

– Сколько там было людей, Илай.

– Четыреста, – сказал он.

Ника кивнула, встала и ушла к себе, и никто за ней не пошел, и это было правильно.

Вечером она взяла лист бумаги, настоящей, выпрошенной у Гвира из портовой конторы, и написала сверху одно слово: «Кемень». Под ним поставила число. Потом подумала и написала рядом дату, потому что число без даты через год превратится в ничто.

Лист она приколола на стену над верстаком, отдельно, слева, чтобы он был первым, что видно от двери.

Дрейн зашла через день, увидела и остановилась.

– Ты собираешься это вести? – спросила она.

– Собираюсь.

– Зачем?

– Затем, что он мне сказал: считать их будете вы. – Ника не обернулась. – Он был прав. Пусть будет посчитано. Иначе я через полгода начну рассказывать себе, что все обошлось.

Дрейн постояла и вышла, и Ника услышала, как в коридоре она остановилась еще раз и постояла там.

Через день после этого на «Вейру» поднялся Гвир Талль.

Он пришел не один, а с портовым писарем и с папкой, и папку он положил на навигационный стол так, будто она была тяжелая.

– Меня сняли, – сказал он с порога. – Позавчера. Приказ пришел с третьего узла, за двенадцать барж, выпущенных без освидетельствования.

– Сочувствую, – сказала Дрейн.

– Не надо. Снимать меня будут два месяца, потому что заменить некем, а пока я распорядитель, я имею право вносить в реестр станции. – Он раскрыл папку. – «Тихая Вейра», наладочное судно, порт приписки Пять Углов. Капитан Дрейн. Экипаж шесть человек. Впишите сами, как кого зовут, я ваших имен половину не запомнил.

Дрейн смотрела на бумагу и не брала ее.

– Мы триста лет без порта приписки, – сказала она наконец.

– Вот и хватит, – сказал Гвир. – И еще. У меня на дальнем поле стоят двенадцать корпусов, которые ваша женщина смотрела и сказала, что поднимет. Я не могу вам заплатить, у меня фонды заморожены до разбирательства. Могу дать причал, свет, склад и первый в очереди буксир. Работать будете?

Дрейн взяла перо.

Она вписывала имена медленно, по одному, и на пятом остановилась, потому что пятым шел Кор Оррен, и его надо было не вписывать.

– Шесть, – сказала она вслух. – Дрейн, Мира Гаст, Тегг, Илай Ворса, Вероника Дорохова, Ви Оррен.

– Ребенка тоже?

– Ребенка в первую очередь, – сказала Дрейн. – Ей на этом корабле жить дольше всех.

Тегг, стоявший в дверях, произнес за весь разговор одно слово, и слово было:

– Наконец.

Список на правой стене завелся сам собой.

Он начался с трех вещей, которые Ника притащила со свалки Пяти Углов просто потому, что не смогла пройти мимо: насосного блока без крыльчатки, ящика разномастных клемм и старого фонаря с продавленной кнопкой, точно такого, какой ей сунули в люк в первую ночь. Через неделю в списке было двадцать строк, через две шестьдесят две, и девять из них были вычеркнуты.

Список назывался просто, потому что ничего лучше в голову не пришло: «Не выбрасывать». В первой графе шло, что за вещь, во второй, что с ней не так, в третьей, что нужно, чтобы починить.

Правая рука работать не начала.

Пальцы сгибались на треть, ладонь не держала ничего тяжелее отвертки, и Мира сказала, что дальше будет лучше, но не сильно. Ника переучивалась на левую и злилась, и роняла, и материлась так, что Илай однажды заглянул в дверь спросить, все ли живы.

Из обрезка обшивки она вырезала кота.

Вышло криво: левая рука вела ножницы по металлу неровно, и уши получились разной высоты, и хвост был толстый, как палка. Ника загнула ему загривок, чтобы кот стоял, и поставила на полку над верстаком, рядом с банкой винтов.

– Это кто? – спросила Ви от двери.

Она приходила теперь каждый день и сидела на ящике, болтая ногами, пока Ника работала. Разговаривали они мало. Ви умела молчать в комнате так, что от этого делалось спокойнее.

– Это Барон, – сказала Ника. – Он рыжий, наглый и ест только из левой миски.

– А почему он железный?

– Потому что жестянка не портится.

Ви подумала и кивнула, будто это все объясняло.

Потом она подошла ближе, встала у верстака и положила ладошку на переборку, как делала всегда, когда слушала.

– Она говорит, – сказала девочка.

Ника отложила отвертку.

Она уже привыкла, что это единственный способ, и что своими ушами она больше ничего не услышит, и почти привыкла, что от этого каждый раз тянет под ложечкой.

– Что говорит?

Ви прислушалась, наморщив лоб.

– Она говорит, что в кормовом отсеке правого борта есть насос, который не работает восемь лет, и его давно списали, и она не понимает, зачем тебе про него знать.

Ника посмотрела на свой список. Шестьдесят две строки, девять вычеркнуто.

– Скажи ей, что записываю, – сказала она и потянулась левой рукой за карандашом.