Глава 2. Корабль, который бежит

Красное сообщение погасло само собой, но легче не стало.

Все пятеро разом заговорили, перебивая друг друга, и Ника, стоя у стены, поняла одну неприятную вещь: они спорят не о том, драться или бежать. Они спорят о том, сколько минут им осталось.

— Заглушить двигатели, лечь в дрейф среди обломков, — предлагала девушка с бритым затылком. — Может, примут за металлолом.

— Уже поздно, — отрезал мужчина со шрамом. — Они взяли пеленг на Зов. Прятаться в обломках все равно что прятать костер, накрыв его простыней.

— У нас гасители на левом борту целые.

— Мира, у нас на левом борту вообще ничего нет, там дыра в две палубы, я вчера в нее смотрел.

— Значит, штопаем дыру.

— Чем? Тобой?

Пожилой, которого Ника про себя уже назвала грузчиком, сказал за все это время одно слово:

— Тремя.

Все обернулись к нему.

— Их будет три, — пояснил он неохотно, будто ему было жалко тратить голос. — Синдикат ходит тройками. Один смотрит, два бьют.

Тощий у пульта чуть не подпрыгнул.

— Тегг, ты откуда знаешь? Может, там один!

— Илай, — сказал пожилой. — Сядь.

Капитан подняла руку, и все смолкли.

Она посмотрела на Нику долгим взглядом, в котором злость мешалась с чем-то похожим на расчет. Так смотрит человек, которому в хозяйстве достался инструмент неизвестного назначения: выбросить жалко, а куда приспособить, неясно.

— Идем, попаданка. Раз уж ты видишь наше железо насквозь, ты пойдешь со мной вниз. Мне нужно, чтобы кто-то понимал обе половины этого корабля. Остальные по местам. Тянем время.

Спускались они по узкой шахте со скобами, и Ника считала скобы, потому что иначе начинала считать, сколько времени прошло с того момента, как она в последний раз видела что-то знакомое.

Насчитала сорок одну.

— Можно вопрос? — сказала она в спину капитану.

— Ну.

— Почему я вас понимаю? Вы говорите не по-нашему, я же вижу: губы у вас двигаются не так, как надо для наших слов. И надписи ваши я читаю, хотя буквы там не буквы, а какие-то запятые.

Дрейн ответила не сразу.

— Зов протаскивает человека сквозь ткань миров, — сказала она. — Пока ты в ней, тебя разбирают и собирают обратно. Заодно вкладывают язык. Иначе от призванного не было бы никакого толку: пока ты учишь наши слова, корабль уже сгорел.

— То есть мне в голову залезли.

— Тебе в голову залезли, — согласилась Дрейн. — Извиняться не буду. Я бы и не такое сделала.

— Понятно, — сказала Ника и почему-то немного успокоилась.

Ей всю жизнь было проще с теми, кто не извиняется.

Палубой ниже было теснее и темнее, и стены здесь дышали. Ника не сразу это поняла, а поняв, отдернула руку: под обшивкой что-то мерно двигалось, теплое, живое, вроде большой артерии. Дрейн вела ее коридором, вдоль которого тянулись все те же гибридные панели: провода и руны, металл и свет, будто кто-то насильно сплел два разных мира и заставил их работать вместе.

Через каждый десяток шагов в переборке попадался желтый ящик под откидным колпаком, и у третьего Ника не выдержала.

— А это что?

— Аварийная отсечка, — сказала Дрейн, не сбавляя шага. — Глушит отсек. Захлопывает переборки с обеих сторон и стравливает из него воздух за борт.

— Зачем стравливать?

— Затем, что горит не воздух, горит то, что в нем. Нет воздуха, нет пожара. Нет дыма, нет заразы, нет чужого, который в этот отсек влез.

Ника оглянулась на желтый колпак и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— То есть у вас в каждом коридоре стоит кнопка, которая выдувает наружу всех, кто в этом коридоре стоит.

— В каждом, — спокойно согласилась капитан. — Она под колпаком и под ключом, и ключей на «Вейре» два: мой и старпомов. Мы ими не пользуемся.

— Никогда?

— Один раз пользовались, — сказала Дрейн и прибавила шагу, и Ника поняла, что тему закрыли.

— Что это вообще за корабль? — спросила она в спину. Голос гулко отдавался в проходе.

— «Тихая Вейра». Последняя из старых Наладочных судов.

Дрейн не оборачивалась.

— Когда-то таких строили сотнями. Их посылали чинить то, до чего у больших флотов не доходили руки: маяки, станции, брошенные колонии. Двигатель на руническом контуре, но контур этот слишком тонкий, чтобы держать себя сам. Ему нужен человек. Техномант, тот, кто умеет и чинить руками, и слышать плетение. Такие рождались один на миллион.

— И где ваш?

— Умер три месяца назад.

Дрейн сказала это ровно, не сбившись с шага, и по одному этому Ника поняла, что вопрос был лишний.

— С тех пор мы латаем «Вейру» кто чем может, — добавила капитан через десяток шагов. — Мира держит плетение. Тегг держит пушки. Илай держит курс и болтает. А она гаснет.

— И вы решили выдернуть замену из другого мира.

— Мы решили выдернуть последнюю надежду.

Дрейн наконец остановилась и повернулась к ней. В полутьме коридора было видно только половину лица.

— Ритуал Зова ищет по всей ткани миров того, кто подходит ядру. Не по крови, не по силе. По складу. Он звал того, кто чинит безнадежное и не отступает. Он выбрал тебя, девочка. Не я. Он.

Ника хотела огрызнуться. Слова застряли.

Потому что где-то в глубине, под слоем ужаса, шевельнулось предательски знакомое чувство. То самое, с которым она в три часа ночи разбирала мертвый сервер, который все велели выбросить.

Азарт. Упрямство. «А давай-ка посмотрим, что там на самом деле сдохло».

— Это ничего не значит, — сказала она вслух, скорее себе, чем Дрейн. — Мало ли кто что чинит.

— Конечно, — согласилась капитан и пошла дальше.

Они вошли в круглый зал.

В центре его, за толстым стеклом, парил шар. Не металлический, а будто сотканный из жидкого света, фиолетового с золотыми прожилками. Ядро. От него во все стороны расходились кабели и рунические жгуты, и половина из них была обуглена, оплавлена, кое-как перемотана.

Ника подошла к стеклу вплотную.

Она смотрела на него дольше, чем собиралась, потому что штука была красивая. Не так, как красивы картинки, а так, как бывает красив работающий механизм, когда все части заняты делом. Внутри шара что-то медленно перетекало из одной части в другую и возвращалось обратно, и в этом был ритм.

— Красиво, — сказала она честно. И так же честно добавила: — И убито в хлам. Кто по нему стрелял?

— Синдикат. — Дрейн произнесла это слово, как плюнула.

— А кто они вообще? Государство? Пираты?

— Порядок, — сказала Дрейн. — Так они себя называют. Пятнадцать лет назад они свели весь свободный эфир в один канал и стали раздавать его по норме.

— Эфир это что?

— То, чем дышат руны. Сила. Раньше ее брали из пространства кто сколько может: колония, станция, любой отмеченный. Теперь берут только из канала и только столько, сколько отмерено. Хочешь греть теплицы, подавай заявку. Хочешь лечить, подавай заявку. Не подал, сиди в темноте и жди следующего года.

— И вы поэтому от них бегаете?

— Мы не поэтому, — сказала капитан. — С этим мы бы жили. С этим полгалактики живет и считает, что так и надо, и, знаешь, я их даже понимаю: у них при норме дети перестали умирать от выбросов. Мы бежим по другой причине.

Она помолчала.

— Три месяца назад они взяли на абордаж станцию Пепельный Круг. Там мы кое-что забрали, прежде чем все сгорело. То, за чем они гонятся через полгалактики.

— И что это?

Капитан кивнула в дальний угол зала.

Там, в люльке из ремней и мягких жгутов, укутанное, спало то, чего Ника меньше всего ожидала.

Ребенок.

Маленькая девочка, лет пяти, с бледной кожей, по которой во сне медленно текли те же светящиеся линии, что у экипажа. Только гуще, ярче, сплетаясь в узоры такой сложности, что глазам было больно.

Рядом с люлькой, на перевернутом ящике, лежала растрепанная книжка без обложки, придавленная гаечным ключом, чтобы не улетела.

Ника отступила на шаг и почему-то посмотрела на свои руки.

— Ее зовут Ви, — сказала Дрейн совсем тихо. — Она родилась уже отмеченной. Полное плетение. Раз в тысячу лет. Синдикат хочет вскрыть ее, как ты вскрываешь свои сервера, чтобы понять, как работает магия у самого истока. Мы хотим просто увезти ее туда, где до нее не дотянутся. Ради этого умер наш техномант. Ради этого мы жжем последнее топливо.

— Кто она вам?

— Дочь члена экипажа, — сказала Дрейн. — Больше тебе пока знать не надо.

Ника смотрела на спящую девочку, и внутри что-то тяжело переворачивалось.

Час назад ее проблемой был некормленый кот. Теперь на другой чаше весов лежал ребенок, за которым охотилась целая... империя? флот? Она не знала масштаба и, честно говоря, не хотела знать. Масштаб был из тех вещей, от которых человек либо становится героем, либо садится на пол.

Ника решила пока не садиться.

Она наклонилась и поправила ключ на книжке, просто чтобы чем-то занять руки. Страницы под ключом были захватанные до серого, а последних не хватало вовсе, обрыв шел неровно, как отрывают, когда очень надо и нечем.

— Ладно, — сказала она, и собственный голос показался чужим. — Ядро. Что с ним не так по-крупному? Не по мелочи, которую я угадала наверху. По-крупному.

Дрейн подошла к пульту, провела ладонью, и на стекле проступила схема, наполовину техническая, наполовину из рун.

— Сердцевина держится на живом плетении. Его должен постоянно подпитывать техномант. Руками, изнутри, из самой камеры.

— Как это, изнутри?

— Вот так.

Капитан показала на круглый люк в полу, в двух шагах от них. Ника до этого приняла его за обычный технологический лаз и даже мысленно отметила, что барашки на нем стоят по-человечески, четыре штуки крест-накрест.

— Там камера, — сказала Дрейн. — Ты спускаешься внутрь, в самое ядро, и работаешь там руками, среди плетения. Без техноманта контур медленно распускается. Мира заходит туда на минуту-две и выгорает: плетение бьет по тому, у кого есть свои руны, как молния в громоотвод. Долго там не выживет никто из отмеченных.

— А почему тогда вы стоите рядом с люком и с вами ничего не делается?

— Потому что оно наружу не идет, — сказала Дрейн. — Ему за обводом люка не по чему идти. Открытый люк не страшен. Страшно внутри.

Ника посмотрела на люк. Потом на Дрейн. Потом снова на люк.

И вот тогда до нее дошло.

Медленно, холодно, окончательно, как доходит смысл фразы, которую ты уже минуту как услышал.

— А у меня рун нет, — прошептала она.

— У тебя рун нет, — эхом отозвалась Дрейн, глядя ей прямо в глаза. — Ты слепа к магии. Она тебя не видит и не бьет. Ты единственная на этом корабле, кто может войти в камеру ядра и не сгореть за минуту.

— Откуда вы знаете? Может, я сгорю за десять секунд.

— Не сгоришь. — Дрейн шагнула ближе. — Когда ты появилась на мостике, Зов еще догорал. Он бьет по всему, что имеет плетение, всех накрыло, у Илая до сих пор рука не разгибается. А ты стояла на коленях в самом центре и жаловалась на кота.

Ника вспомнила. Она действительно ничего не почувствовала.

— Вот зачем Зов искал именно такого, — сказала капитан. — Не мага. Того, кого магия не тронет.

Корпус вздрогнул.

Далекий, тяжелый удар, от которого зазвенели рунические жгуты по стенам, и шар за стеклом на мгновение потускнел. В люльке зашевелился и снова затих ребенок.

Сверху, с мостика, донесся искаженный голос Кора:

— Капитан! Они вышли из прыжка. Три корвета Синдиката, как Тегг и обещал. Идут на сближение. У нас минут десять, потом они на дистанции залпа.

Дрейн не отвела от Ники взгляда.

— Десять минут, попаданка. Либо ты входишь в это ядро и даешь нам ход, либо мы все, и ты, и Ви, станем экспонатами в их коллекции. Выбор так себе. Но другого нет.