Глава 1. Не тот, кого звали

Аварийная сирена выла на языке, которого Ника никогда не слышала, и все же она понимала каждое слово.

«Ядро нестабильно. Экипажу приготовиться к столкновению».

Голос был женский, ровный, механический, и от него по позвоночнику полз холод.

Еще секунду назад она сидела на продавленном стуле в серверной, закинув ноги на системный блок.

Ночь была самая обычная. В третьем часу пришла гроза, и Ника обрадовалась ей, потому что до грозы в помещении стояла духота, а кондиционер в серверной работал на стойки, а не на людей, и это было правильно, но обидно. Она допивала третий кофе. Кружка стояла на системнике, на том самом месте, где на пластике уже вытерлось круглое светлое пятно, потому что кружка стояла там четыре года.

Работы не было. Работа была послезавтра: приезжал подрядчик менять коммутатор, и Нике полагалось до его приезда описать, что где воткнуто, а она этого не сделала и делать не собиралась, потому что подрядчик все равно перепутает.

Зато была крайняя слева стойка.

Ее списали в марте. По бумагам ее вообще не существовало, ее вывезли и утилизировали, о чем имелся акт с двумя подписями. Фактически стойка стояла на месте, у нее была снята боковая панель, и в ней доживали три сервера, которые Ника подняла своими руками: два после залития, один после того, как в него залезли мыши. Начальство про них знало и делало вид, что не знает, потому что на этих трех у половины бухгалтерии лежали архивы.

Витальич, старый электрик с четвертого этажа, называл эту стойку богадельней.

— Ты, Ника, хуже собаки, — говорил он, приходя к ней курить в форточку. — Собака хоть кость закопает и забудет. А ты все тащишь и тащишь, и главное, оно у тебя работает, и потому его никто не выкинет уже никогда. Оно тебя переживет.

— И пусть.

— Замуж иди.

— Витальич, ты сколько лет с этим щитом на четвертом живешь? Тридцать?

— Тридцать два.

— Ну вот и я.

Дома у нее был кот. Рыжий, наглый и, судя по морде, глубоко убежденный, что ночные смены Ника берет ему назло. Звали его Барон. Он ел только из левой миски: правая чем-то обидела его в двадцать первом году, и с тех пор он подходил к ней, нюхал и уходил, всем видом показывая, что готов голодать, но не унижаться.

Ника не насыпала ему с вечера. Собиралась заехать после смены.

В три двадцать за окном ударило так, что в стеклах зазвенело, свет мигнул, ИБП пискнули хором, и воздух вдруг запах озоном и почему-то раскаленным железом.

А потом пол исчез.

Теперь под ладонями был металл.

Ребристый, ледяной, вибрирующий, как будто она положила руки на работающий трансформатор. Ника подняла голову и забыла, как дышать.

Она стояла на коленях посреди огромного зала, вытянутого, как нутро подводной лодки. Вдоль стен тянулись панели с тумблерами и экранами, но поверх них в воздухе висели полупрозрачные знаки, светящиеся фиолетовым руны, которые медленно вращались сами по себе. Впереди изгибалось окно во всю стену, и за ним не было ни грозы, ни двора, ни города.

Только чернота, россыпь холодных звезд и медленно кувыркающиеся обломки чего-то огромного: искореженные балки, рваный металл, гаснущие огоньки.

Космос. Настоящий, беспощадный космос.

Воздух вокруг нее звенел.

Ника не сразу сообразила, что звенит не в ушах. От того места, где она стояла на коленях, по палубе расходились круги, как по воде от брошенного камня, только это была не вода и не воздух, а что-то третье, чему у нее не нашлось названия. Круги дошли до дальней переборки, лизнули ее и погасли.

А за спиной закричали.

Ника обернулась так резко, что села на пятки.

Их было пятеро, и четверо из них в эту секунду не стояли, а держались.

Молодой тощий парень сидел прямо на палубе, прижав к груди правую руку, и лицо у него было мокрое. Девушка с бритым затылком опустилась на одно колено, вбив ладонь в решетку пола, и дышала через рот. Пожилой, тяжелый, с руками грузчика, остался на ногах, но лицо у него сделалось серым, а челюсть он держал так, будто на ней все и висело. Высокий мужчина со шрамом через бровь опирался о край пульта и смотрел на Нику.

По коже у всех четверых вились татуировки, живые, светящиеся фиолетовым, и сейчас эти линии дергались и гасли, как гаснет перегруженная гирлянда: вспышка, темнота, вспышка.

Устояла одна женщина.

Немолодая, с седой прядью в черных волосах, в длинном кожаном плаще поверх брони. Капитан. Это читалось без слов, по тому, как остальные держались не рядом с ней, а сзади и чуть в стороны, даже сидя на полу.

Ника сидела в самом центре этих кругов и не чувствовала ничего.

Совсем ничего. Ни жара, ни щекотки, ни того сухого холодка в зубах, который бывает, когда рядом работает большой ток. Ей было страшно, у нее тряслись колени и ныло левое запястье, которым она приложилась о металл. И все.

— Вот это и есть твой Зов? — хрипло сказал мужчина со шрамом. — Ты полгода жгла наши последние кристаллы ради вот этого?

Они глядели на Нику примерно так, как глядят на таракана, выползшего из парадного блюда.

Женщина в плаще разглядывала ее долго, тяжело, и лицо ее каменело с каждой секундой.

— Ритуал сработал, — тихо сказала она. — Кого мы звали, тот и пришел. Проблема в том, что мы звали легендарного техноманта. Наладчика. Того, кто может голыми руками унять умирающее ядро. А прислали... — она обвела Нику взглядом, от кроссовок до растрепанного пучка волос, — тебя. Девчонку в тряпках.

Ника поднялась на ноги. Колени предательски дрожали, и она уперлась ладонью в стену, чтобы этого не было видно.

— Слушайте, я вообще не в теме, — сказала она. — Еще пять минут назад я была на Земле. У меня смена. У меня кот некормленый. Верните все обратно, и разойдемся по-хорошему.

Никто не засмеялся.

Мужчина со шрамом сплюнул на пол.

— Обратной дороги нет, капитан Дрейн. Зов односторонний. Мы просто угробили последний ритуальный заряд.

— Кор, — сказала капитан, не оборачиваясь.

— Что «Кор»? Я говорю то, что есть.

Тощий на палубе наконец разогнулся и попробовал встать. Правая рука у него не разгибалась совсем, он придерживал ее левой, как чужую вещь, и смотрел на Нику снизу вверх с диким любопытством.

— А ее не задело, — сказал он. — Капитан, гляньте. Нас всех сложило, а она сидит.

— Илай, — сказала капитан.

— Я просто говорю. Меня вон как скрутило, а она сидит и жалуется на кота.

Пол под ногами дрогнул.

Свет мигнул, руны в воздухе рассыпались искрами и собрались заново, но уже тускло, неохотно. Сирена сменила тон, стала выше, злее, и от этого нового тона у всех пятерых одинаково дернулись плечи, будто им в спину сунули холодным.

«Ядро двадцать процентов, — сообщил механический голос. — Магнитный контур теряет плетение».

Капитан Дрейн выругалась и метнулась к пульту.

Девушка с татуированной рукой поднялась с колена, прижала обе ладони к панели и зашептала, и по ее коже побежал свет, перетекая в металл. Руны на секунду вспыхнули ярче и снова погасли.

— Не держит, — процедила она сквозь зубы. — Кто-то выжег половину контура во время боя. Я штопаю быстрее, чем оно рвется, но недостаточно быстро.

Ника, вместо того чтобы забиться в угол и тихо сходить с ума, а именно этого требовало все ее тело, сделала шаг вперед.

Потому что за светящейся магической мишурой она вдруг увидела до боли знакомое.

Панель под руками девушки была не только рунами. Под слоем гравировки шли обычные разъемы, клеммы, шина питания. Сборка была чужая, незнакомая, но устроенная ровно так, как устроены все сборки на свете, потому что ток везде течет одинаково. И один из контактов, она видела это даже отсюда, почернел и оплавился, и вокруг него на металле лежал характерный радужный ореол перегрева.

Классика. Перегретый узел, который никакие заклинания не спасут, если сначала не убрать короткое замыкание.

— У вас там КЗ, — сказала она громко.

Все обернулись.

— Вот этот блок, слева, где черное, — Ника показала пальцем, и палец дрожал, и она разозлилась на него и опустила руку. — Пока он в цепи, вы можете хоть до утра свои узоры рисовать. Их будет коротить об эту гарь.

Девушка обернулась, зло:

— Что ты понимаешь в плетении ядра, попаданка?

— В плетении ничего. А в замкнутом контакте все. Это моя работа была. Отрубите этот блок от питания. Совсем. Обходом.

— Обходом нельзя, там...

— Там у вас через него идет вторая ветка, я вижу, — перебила Ника, и сама удивилась, откуда взялся этот голос, ровный и наглый, будто она разговаривает с подрядчиком. — Она у вас все равно не работает, вон разъем пустой. Отсекайте.

— Стой где стоишь, — сказала капитан.

Ника не остановилась.

Она подошла к панели вплотную, и никто ей не помешал, и это удивило ее сильнее всего остального. Вблизи стало видно, что панель собирали не один раз и не одни руки: винты стояли разного размера, а у левого края кто-то давно и уверенно врезал в металл лишний кронштейн. Ника наклонилась к почерневшему контакту так близко, что защипало глаза, и потянула носом.

Пахло правильно. Так пахнет горелый лак на обмотке, и по этому запаху она за все свои годы в подвалах и щитовых ни разу не ошиблась.

— Тряпку, — сказала она, не оборачиваясь. — Или что у вас есть. Сухое.

Ей сунули кусок ветоши. Ника обтерла гарь с клеммника, и под ней открылось ровно то, что она рассчитывала увидеть: сажевая дорожка от одного вывода к другому, тонкая, как след улитки, и совершенно черная.

— Вот, — сказала она. — Видите? Оно у вас коротит не внутри и не по волшебству. Оно коротит по этой полоске грязи. Я такое три раза в год выгребаю из подъездных щитков.

Девушка с бритым затылком смотрела не на дорожку, а на руку Ники.

Рукав задрался до локтя, и на внутренней стороне левого запястья было хорошо видно белесое пятно, гладкое, чуть светлее кожи, без всякой формы, просто клякса. Ника всю жизнь считала его старым ожогом и никогда о нем не думала.

Капитан Дрейн тоже посмотрела на пятно.

Посмотрела и ничего не сказала, только что-то у нее в лице на секунду поехало и встало обратно.

— Мира, — сказала она. — Сделай, как она говорит. Терять уже нечего.

— Капитан...

— Терять нечего, я сказала.

Девушка стиснула зубы, но провела ладонью вдоль панели и шепнула короткое слово. Один из светящихся сегментов померк, она отсекла его.

И тут же оставшиеся руны дернулись, налились силой, выровнялись.

Сирена смолкла.

В наступившей тишине стало слышно, как гудит ядро. Ровнее. Спокойнее. Ника узнала этот звук так же безошибочно, как узнают голос родственника по телефону: так гудит железо, у которого наконец сняли нагрузку с больного места.

«Ядро стабилизировано, — сказал голос. — Двадцать два процента и растет».

Пятеро молчали.

Илай медленно, беззвучно захлопал одной ладонью по колену, потому что вторая рука не работала, и тут же перестал, поймав взгляд капитана. Пожилой впервые посмотрел на Нику и посмотрел долго. Мужчина со шрамом глядел уже иначе, с недоверчивым, колючим интересом.

Капитан Дрейн повернулась к ней.

— Как. Ты. Это. Увидела.

— Я год чинила такое железо на Земле, — Ника пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ну то есть не такое. У вас поверх лампочки нарисованы. Суть та же: где горелое, там и рвется.

— Год, — повторила Дрейн.

— Ладно, семь лет, — сказала Ника. — Год я чинила такое, за которое не платят.

— А до этого?

— А до этого я в техникуме резала палец о жестянку и думала, что это самая большая беда в моей жизни.

Пожилой хмыкнул. Один раз, коротко, и опять стал похож на шкаф.

Дрейн хотела что-то сказать и не успела.

Окно мостика вдруг залил алый свет.

Один из уцелевших экранов ожил сам собой, и по нему поползли чужие руны, не фиолетовые, а кроваво-красные, острые, как лезвия. Все на мостике замерли. Кровь отхлынула от лица даже у капитана.

— Этого не может быть, — прошептала Мира. — Мы в мертвом секторе. Нас никто не мог засечь.

— Теперь могут, — глухо сказал Кор и посмотрел прямо на Нику. — Ее Зов. Он полыхнул на пол-галактики, как маяк. Они шли по нашему следу вслепую, а теперь у них есть точка.

Красные руны на экране сложились в короткое сообщение.

И, к своему ужасу, Ника снова поняла каждое слово.

«Мы нашли вас. Не дергайтесь. Мы уже идем».