Глава 5. Рука в сердце звезды

Десять минут.

Ника уже поняла: в этом мире время меряют не часами, а тем, сколько ты успеешь до того, как все взорвется.

– Что я должна делать? – она сама удивилась, как ровно прозвучал вопрос.

Дрейн подвела ее к круглому люку в полу зала. Он был испещрен рунами по краю, и от него шло тепло, как от печной дверцы.

– Внутри камеры сердцевина. Ты увидишь распущенные нити плетения, они висят в воздухе, как порванные струны. Тебе не нужно колдовать. Тебе нужно свести концы. Взять оборванную нить и приложить к ее паре. Руки не сгорят, тебя магия не видит. Но жар там настоящий, и держаться будет тяжело. Мира будет подсказывать снаружи, какая нить к какой.

– А если я перепутаю?

– Тогда контур схлопнется и от «Вейры» останется облачко пара, – буднично сказала капитан. – Постарайся не путать.

Ника коротко, истерично рассмеялась.

– Еще что-нибудь такое же приятное скажете?

– Скажу. – Дрейн смотрела ровно. – Если начнешь терять себя, не геройствуй, лезь наверх. Ты нам нужна не один раз.

– А сколько раз?

– Всю дорогу, – сказала Дрейн.

Мира подошла и встала у люка с другой стороны, скрестив руки.

– И последнее, – сказала она. – Центральный узел не трогай, пока не свяжешь все остальное. Он самый толстый, ты его сразу узнаешь.

– Почему?

– Потому что он один держит весь клубок. Развяжешь раньше времени, и все, что ты уже свела, высыплется тебе на голову, и начинать придется сначала. Он последний. Всегда последний.

– Поняла, – сказала Ника.

Кофты у нее уже не было. Кофта осталась в коридоре у шлюза семь, вбитая в чужое плечо и мокрая насквозь, и Ника вдруг сообразила, что стоит перед люком в майке и в чужих подвернутых штанах, с обломанным ногтем и с чьей-то кровью, засохшей у нее между пальцами.

– Кот, – сказала она зачем-то. – Его зовут Барон. Если я не вернусь, он там с голоду... а, неважно. Открывайте.

Люк раскрылся с шипением. Изнутри плеснуло жаром и светом.

Ника, стиснув зубы, полезла вниз.

Камера была шаром, вывернутым наизнанку.

Со всех сторон стены живого фиолетового огня, а в центре, там, где полагалось быть ядру, висел клубок света: десятки, сотни оборванных нитей, дрожащих и ищущих свою пару. От них шел такой жар, что воздух дрожал, а пот выступил мгновенно и тут же высох.

Но кожа не горела.

Ника поняла это не сразу. Она стояла, вжав голову в плечи, ожидая боли, и боли не было. Тогда она недоверчиво посмотрела на свои руки и медленно, как в холодную воду, опустила ладонь в стену огня.

Огонь потек сквозь пальцы. Как теплая вода из-под крана, как ветер, как ничего. Он ее не видел.

Ника постояла так секунды три, глупо шевеля пальцами в чужом пламени, и с ней случилось то, чего она сама от себя не ждала: она перестала бояться.

Не совсем. Внутри все еще было пусто и звонко. Но тот тонкий, скулящий страх, который тянулся за ней с первой секунды на этом корабле, вдруг взял и кончился, потому что оказалось, что здесь, в самом жутком месте на «Вейре», ей ничего не сделают.

– Слышишь меня? – голос Миры зазвучал прямо в голове, странно, гулко, будто она говорила в бочку. – Ника? Отвечай.

– Слышу.

– Красная нить справа от тебя. Веди ее к синей, что напротив. Только к синей!

Ника потянулась.

Нить была почти неосязаемой и одновременно тугой, как леска. Она подтащила ее через весь клубок, руки ныли от жара, в глазах плыло, и приложила к синей. Концы вспыхнули, срослись, по всему клубку прошла волна света. Где-то далеко, наверху, ожил гул двигателей.

– Есть! Есть контакт! – донесся ликующий вопль Илая. – Пятнадцать процентов тяги! Мало, но мы уже не мишень!

– Еще, – жестко сказала Мира. – Зеленая к зеленой. Их две, не перепутай.

Так они и шли, нить за нитью.

Работа была нудная и злая. Клубок висел плотно, и чтобы дотянуть один конец до другого, приходилось лезть в него плечом, а иногда и головой. Пару раз Ника промахнулась, и концы разошлись, и Мира сверху выругалась так, что Ника даже отвлеклась.

– Ты откуда такие слова знаешь?

– От Тегга, – огрызнулась Мира. – Он их говорит два раза в год, и я оба раза записываю. Синяя к желтой, там перекрут, распутывай сначала.

Перекрут не распутывался.

Ника провозилась с ним минуты полторы, и это были очень длинные полторы минуты, потому что сверху уже долетал не голос, а тяжелый гул, и палуба под ногами подрагивала не так, как подрагивает работающее железо, а так, как дрожит стенка, по которой бьют.

– Мира, у меня тут конец растрепанный. Как мочалка.

– Обрежь.

– Чем? У меня ни ножа, ни ножниц, я вниз в майке полезла.

Наверху помолчали одну секунду.

– Зубами, – сказала Мира.

– Прекрасно, – сказала Ника, взяла нить в рот и почувствовала на языке вкус, которого не было ни у чего на свете: одновременно железо, гроза и мокрая шерсть. Растрепанное сошло. Оставшееся сложилось в аккуратный срез, и пара нашлась сама.

Она перестала думать о Синдикате, о корветах, о доме.

Остался только клубок, жар и голос в голове. Это было безумно, невозможно и при этом до странности похоже на то, чем она занималась всю жизнь. Свести концы. Найти, где оборвано. Починить безнадежное. В серверной это называлось «прозвонить косу»: четыре часа на карачках под фальшполом, сорок восемь одинаковых проводов, и ты идешь по ним один за другим, и в какой-то момент перестаешь быть человеком с именем и становишься просто тем, кто доводит дело до конца.

– Двадцать процентов, – сказал сверху Илай. – Двадцать четыре!

Мира диктовала, и голос у нее садился. К середине работы она уже не приказывала, а объясняла, а один раз даже сказала «пожалуйста», и Ника сделала вид, что не расслышала, потому что понимала: если расслышать, Мира ее потом за это возненавидит.

– Сколько осталось? – спросила Ника.

– Одиннадцать пар.

– Врешь.

Наверху помолчали.

– Девятнадцать, – сказала Мира. – Извини.

– Диктуй.

На тринадцатой паре Ника поймала себя на том, что стоит и смотрит в одну точку.

Она не помнила, сколько так простояла. Секунду или полминуты. Жар вытягивал из нее воду, майка присохла к спине, и в ушах стоял ровный писк, тот самый, что бывает, когда встанешь слишком быстро.

– Отвечай, – сказала Мира.

– Отвечаю.

– Что у тебя в правой руке?

– Ничего. Уронила.

– Подбери и не молчи больше.

Ника подобрала. Пальцы слушались хуже, чем в начале, и не оттого, что жгло, а оттого, что руки просто устали держать на весу неизвестно что.

Корпус тряхнуло. Раз, другой. Сверху докатился грохот, и клубок дернулся, и три уже сведенные пары разошлись обратно.

– Они открыли огонь! – крикнула Дрейн в люк. – Щиты держат, но недолго! Ника, нам нужна полная тяга, чтобы уйти в прыжок! Живее!

– Прыжка не будет! – заорала Ника снизу. – У вас контур мертвый, Мира сама сказала!

– Значит, будем уходить на маршевых! Живее!

– Я стараюсь!

Три разошедшиеся пары она свела заново за минуту, потому что уже знала их в лицо, и злость сработала лучше отдыха. Дальше пошло быстрее. Мира перестала называть цвета и стала называть места: над тобой, за спиной, у самой стены, та, что дрожит.

– Тридцать восемь процентов, – сказал Илай. – Ника, тридцать восемь!

– Не отвлекай ее, – сказала Мира.

– Я подбадриваю!

– Ты отвлекаешь.

– Я подбадриваю и отвлекаю!

Ника, стоя по локоть в чужом огне, неожиданно для себя фыркнула, и от этого стало легче дышать.

Она подтащила очередную нить, приложила, подержала. Самые толстые, самые обугленные жгуты она приберегала напоследок, интуитивно, как самый страшный узел, к которому подходят, только когда все остальное уже сделано.

Наконец остался он один.

Центральный. Толщиной в руку, черный от гари по всей длине, и на нем не было двух концов, а было четыре: он разошелся крест-накрест, как разлохмаченный канат. Ника обошла его кругом, примерилась и приложила ладонь.

Свет замер.

Весь клубок застыл, будто корабль затаил дыхание. А потом нити сами потянулись к ее руке. Не она к ним, они к ней. Обвили запястье, налились золотом, и по коже Ники, впервые в жизни, побежали светящиеся линии. Тонкие. Робкие. Настоящие.

Они шли ровно там, где Дрейн полчаса назад стерла с ее руки кровь и сажу. Три линии сходились в одну точку, оттуда одна уходила к локтю, другая на ладонь.

Взошли.

– Что происходит? – выдохнула Ника.

И камера ответила.

Не Мира. Сам корабль. Голос был тот же, механический, женский, что объявлял тревогу в первую минуту, но теперь в нем звучало что-то живое, древнее и почти нежное.

«Я ждала тебя дольше, чем ты можешь представить, – сказала „Вейра“. – Зов не искал случайного человека. Он искал тебя. Твоя кровь спала три поколения, но она с этого корабля. Ты не попала сюда. Ты вернулась».

Мир качнулся.

В голове у Ники вспыхнули обрывки, которых там не было секунду назад. Чернота за окном, чужие звезды. Тот же самый зал, только целый, чистый, с горящими панелями. Женщина с седой прядью в темных волосах, молодая, лет двадцати пяти, прижимает к груди сверток и говорит быстро, глотая слова, кому-то, кто стоит вне поля зрения:

«Спрячься среди тех, у кого нет магии. Там они не найдут. Выжги ей рисунок, слышишь, выжги и не жалей, пусть растет пустой».

Потом Земля. Двор, тополь, гроза, окно серверной, свое лицо в темном стекле.

Все вдруг встало не так, как было.

– Кто ты? – спросила Ника вслух. – Кто ты такая?

«Я корабль, – сказала „Вейра“ спокойно. – Мне четыреста лет. Меня строили как наладочное судно, а я пережила всех, кто меня строил, и всех, кто на мне ходил. Твоя прабабка вышла из меня в грузовом шлюзе, и я ее не удержала, потому что была тогда слабее, чем сейчас. Свяжи последний узел, дитя. Он не свяжется без тебя, у него четыре конца, и ни один из них не пара другому. Тебе придется решить самой, что с чем сводить».

– А если я ошибусь?

«Ты ошибешься, – сказала „Вейра“. – Все ошибаются. Потом переделаешь».

И вот это Нику добило окончательно. Не голос из ниоткуда, не видение, не золото на коже. А то, что четырехсотлетний корабль сказал ей ровно то, что говорил старый электрик Витальич на второй неделе ее работы, когда она спалила блок питания и полчаса ревела в подсобке.

Ника взяла два конца из четырех.

Она свела их не по цвету и не по толщине, а по срезу, потому что срезы совпадали, как половинки сломанной кости. Свела. Держала. Срослось. Взяла оставшиеся два, свела так же.

Клубок вспыхнул целиком, от края до края.

Свет ударил такой, что Ника зажмурилась, и сквозь веки все равно было красно, и весь корабль вокруг нее загудел ровно, глубоко, как гудит трансформаторная будка летней ночью.

– Сорок процентов! – заорал сверху Илай. – Шестьдесят! Капитан, шестьдесят два!

И в ту же секунду, перекрывая его, закричала Дрейн:

– Ника! Наверх! Живо наверх!

В голосе капитана было то, чего Ника не слышала за всю эту ночь ни разу. Не приказ. Страх.

– Что там?!

– Второй корвет! Он не стрелял, он заходил! Они пробили корму, они уже внутри, они идут к яслям, они идут за Ви!

Ника вскинула голову.

Через люк сверху лился уже не только фиолетовый свет камеры, но и резкий, режущий алый, цвет Синдиката. По коридору над головой грохотали шаги в тяжелой броне, и грохотали они деловито, не спеша, как ходят люди, которые в этом доме уже второй раз за ночь и знают дорогу.

А на ее запястье горели новорожденные руны, и «Вейра» говорила внутри, ровно и без всякой надежды: «Ты вернулась, и теперь ты меня слышишь. Больше я тебе ничего не дам. Решай сама, дитя. Быстро».

Внизу, в раскаленном сердце звездолета, стоя по локоть в живом огне, который наконец признал ее своей, Ника Дорохова сделала первый в жизни глубокий вдох человека, которому больше некуда бежать.

И подняла руку к люку, откуда на нее уже смотрело красное дуло.