Глава 10. Пять Углов

Ремень они взяли из грузового трюма, широкий, с латунной пряжкой.

Мира затянула его на правом предплечье Ники поверх бинтов, сделала петлю и вложила в нее култышку перевязанной ладони. Вышло что-то вроде крюка. Держать этим было нельзя. Прижимать можно.

– Сорок минут, – сказала Мира. – Я считаю вслух. Если ты перестанешь отвечать, я тебя вытащу, даже если ты не досвяжешь.

– Не вытащишь.

– Илай спустится и вытащит.

– Илай сгорит на третьей секунде.

– Значит, спущусь я, – сказала Мира. – И сгорю на сороковой. Отвечай мне, Дорохова, и вопрос закроется.

Люк раскрылся с шипением, и снизу плеснуло светом.

Ника полезла вниз одной рукой, ставя ноги на скобы боком, и на середине лестницы у нее закружилась голова так, что пришлось прижаться лбом к перекладине. Она сосчитала до пяти и полезла дальше.

Внутри было хуже, чем в прошлый раз.

В прошлый раз камера была шаром живого фиолетового огня, и в середине висел клубок из нитей, дрожащих и ищущих свою пару. Сейчас огонь по стенам не горел, а тлел, как угли в остывающей печке, и клубок обвис. Нити не искали друг друга. Они висели вниз, тусклые и тяжелые, и от них тянуло не жаром, а сквозняком из подвала.

Ника ждала, что будет страшно, а стало обидно.

– Я тут, – сказала она в пустоту. – Ну.

«Вейра» не ответила.

Ника постояла еще секунду, глупо задрав голову, будто из потолка сейчас пойдет голос. Голоса не было.

В первый раз корабль говорил у нее внутри костей и назвал ее вернувшейся. Теперь на запястье не осталось ни одной линии, слушать было нечем, и Ника очень ясно поняла, что это навсегда, что она сделала это своими руками и что переиграть не захотела бы.

– Ладно, – сказала она. – Как хочешь. Все равно чиню.

Она протянула левую руку и взялась за первую нить.

Огонь потек сквозь пальцы, как теплая вода. Не увидел. Не заметил. Пустое место.

– Мира, – сказала Ника. – Диктуй.

– Красная справа от тебя, – раздалось в голове, гулко и близко. – Ищи ей синюю. Синяя должна быть напротив, но там сейчас все перепуталось, ты смотри не на цвет, а на срез, у пары срезы совпадают, как у сломанной кости.

– Понятно.

Дальше был просто труд.

Ника вела нить через клубок левой рукой, а правой, вернее ремнем на правой, прижимала другой конец к боку, чтобы не улетел. Приложить надо было точно, с натягом, иначе концы расходились и приходилось начинать. На девятой паре она сообразила держать свободный конец зубами. Это было отвратительно и работало.

– Двенадцать минут, – сказала Мира. – Ты дышишь?

– Дышу.

– Зеленая к зеленой. Их две, и они одинаковые, поэтому смотри на толщину.

Клубок медленно оживал. После каждой третьей пары по нему проходила слабая волна, и в этой ряби нити на секунду начинали подтягиваться к своим сами. Тогда становилось легче.

На двадцать первой минуте Ника уронила нить и не смогла ее поймать.

Она стояла посреди камеры, качаясь, и смотрела, как нить уходит вверх, и не могла заставить руку подняться. В ушах стоял шум, тот самый, после которого обычно все выключается.

– Ника! – заорала Мира. – Отвечай!

– Отвечаю.

– Что ты видишь?

– Стойку вижу, – сказала Ника, потому что это была правда. – Крайнюю слева. У нее панель снята.

– Какую стойку? Ника, какую стойку!

– Ту, которую списали. – Ника моргнула, и серверная растаяла, и остался клубок. – Извини. Диктуй дальше.

Она поймала нить со второго раза.

Последним был центральный узел, тот же, что и в прошлый раз. Тогда, стоило приложить к нему ладонь, нити сами потянулись к ней, обвили запястье и зажгли на коже золото, и корабль сказал: «Ты вернулась».

Ника приложила ладонь.

Ничего не произошло.

Нити висели. Огонь тек сквозь пальцы. Камера молчала, как молчит любая исправная железка, которой нет до тебя никакого дела.

– Ну и не надо, – сказала Ника вслух, взяла оба конца, левой рукой и зубами, свела их вместе и держала, пока они не срослись.

Гул пошел снизу, из-под ног, и поднялся по стенам.

Она почувствовала его подошвами, коленями, всей грудной клеткой, и это была обыкновенная вибрация работающего железа, без всяких голосов, ровно такая, как под ладонями в первую минуту на этом корабле.

Ника прижалась щекой к стенке камеры.

– Ну вот, – сказала она. – Здравствуй.

Наверху, у люка, Мира сидела на полу, обхватив колени, и когда Нику вытащили, оказалось, что Мира ревет, некрасиво и в голос, и ей за это стыдно, и она злится, и от этого ревет еще сильнее.

Кора проводили на следующий день.

Его положили в грузовом шлюзе, на брезент, и накрыли форменной курткой, потому что гроба на «Вейре» не было. Собрались все шестеро. Тегг притащил из каюты жестянку и поставил в изголовье, и Ника не сразу поняла, что это пепельница, а потом поняла, что Кор курил.

Дрейн говорила недолго.

– Кор Оррен, старший помощник, – сказала она. – Двадцать два года службы. Резал наш прыжковый контур две недели и сдал нас Синдикату. Вынес свою дочь из Оси и умер под перекрытием. Все это про одного человека, и я не буду ничего из этого выкидывать, потому что если выкинуть половину, останется вранье.

Она помолчала.

– Он был не прав, – сказала Дрейн. – Он был не прав так, что мы чуть все не кончились. И я знаю, почему он это сделал, и на его месте я, может быть, сделала бы то же самое. Это самое поганое во всей истории.

Ви стояла рядом с Никой и держала ее за здоровую руку.

– Он не договорил, – сказала Ника. – Он крикнул: «скажи ей, что я». И все.

Дрейн посмотрела на девочку.

– Ви, – сказала она. – Твой отец хотел сказать, что он тебя любил.

– Я знаю, – сказала Ви.

Она отпустила Никину руку, подошла и положила ладошку ему на грудь, поверх куртки, туда, где сердце, и постояла так, как учила мама, когда страшно.

– Я попросила, – сказала она, вернувшись. – Никто не ответил.

Створ открылся, и брезент ушел в темноту.

Через два дня Илай поймал сводку.

Он сутки гонял антенну, вылавливая обрывки открытых передач, и выложил на навигационный стол четыре строки с гражданского канала перевозчиков.

Ось утрачена. Канал закрыт. Семнадцать колоний переведены на караванное снабжение. Первые баржи выйдут через сорок суток.

– Сорок суток, – сказал Илай. – А на Тарре воздух привозной. У них запаса на двадцать.

На мостике стало тихо.

– Сколько там людей? – спросила Ника.

– Не знаю. Тысяч восемьдесят.

Ника кивнула. Она долго сидела, глядя в стол, и Дрейн ее не трогала.

– Я не буду говорить, что все правильно, – сказала Ника наконец. – Он мне это в лицо сказал и оказался прав. Я просто выбрала, кому умирать, вместо того чтобы выбрать не выбирать. – Она подняла голову. – Куда идет ближайшая баржа?

– Что?

– Ты слышал. Куда идет ближайшая баржа и хватает ли ей тяги.

Илай посмотрел на нее, потом на Дрейн, потом полез в карты.

– Их собирают на Пяти Углах. Сорок семь корыт, старых, половина списанная, у них там паника и бардак.

– Списанных не бывает, – сказала Ника. – Бывают несмотренные.

Дрейн смотрела на нее через стол долго, секунд десять.

– Илай, – сказала капитан наконец. – Курс на Пять Углов. И не жалей ресурса, у нас теперь ядро связано лучше, чем было при мне за двадцать лет.

– Есть, – сказал Илай, и голос у него дрогнул, потому что впервые за три месяца он прокладывал курс не от кого-то, а куда-то.

Шли трое суток.

На вторые Дрейн нашла Нику в кладовой на второй палубе и села на порог.

– Ты понимаешь, что мы придем туда как воры, – сказала она. – Мы корабль без документов и без порта приписки, с ребенком, за которым охотятся, и с наладчиком, который умудрился сжечь флагман Синдиката. Нас там могут просто не пустить к причалу.

– Пустят, – сказала Ника.

– С чего вдруг?

– С того, что у них сорок семь мертвых барж и никого, кто умеет с ними разговаривать. Когда в конторе горит, вахтера с входа убирают первым.

Пять Углов оказались не станцией, а свалкой, к которой приделали причалы.

Узел на пересечении пяти трасс, обросший корпусами, как днище ракушками: вокруг тяжелой шестигранной коробки на километры тянулись поля отслуживших судов, пришвартованных борт к борту тросами, скобами, чем попало. Половина без огней. Между ними, как мухи, ходили буксиры.

– Мать честная, – сказал Илай. – Тегг, гляди, там «Ласточка» стоит. Их же сняли с линий, когда я в школу ходил.

– Значит, недавно, – сказал Тегг.

На причале их встретил распорядитель порта, немолодой, широкий, взмокший, в форменной куртке с оторванным погоном, и с планшетом, который он держал, как щит.

– Гвир Талль, – сказал он. – Три вопроса, и все три неприятные. Кто вы, откуда и почему у вас сигнатура военного класса.

– Капитан Дрейн, «Тихая Вейра», наладочное судно, – сказала Дрейн. – Сигнатура старая. Мы старше вашей станции.

– Наладочное, – повторил Гвир и посмотрел на нее иначе. – Настоящее? С камерой?

– С камерой.

– И с техномантом?

– С техником, – сказала Дрейн.

Ника вышла вперед, и Гвир посмотрел на нее сверху вниз: на забинтованную по локоть правую руку, на подвернутые чужие штаны, на выжженное запястье.

– Издеваетесь, – сказал он.

– Показывайте баржи, – сказала Ника.

Смотрели они четыре часа.

Гвир водил их по причалам и говорил как человек, который третью неделю ночует на работе. Сорок семь корпусов. Двадцать три идут сами, и все двадцать три расписаны на ближние маршруты, и он не снимет с них ни одного, потому что там тоже люди. Двадцать четыре стоят.

– Почему стоят? – спросила Ника.

– Потому что у них маршевые на рунических контурах, а контуры кормились от нормы, – сказал Гвир. – Норма шла из канала. Канала больше нет. – Он посмотрел на нее без всякого выражения. – Кто-то очень умный его сжег.

– Я слышала, – сказала Ника.

– Я тридцать лет вожу грузы и на канал ругался каждый день, – сказал Гвир. – А теперь у меня на складе восемьсот тонн воздуха для Тарры, и везти его не на чем, и я, знаете, скучаю по норме.

Ника не стала отвечать. Она стояла у борта старой баржи и смотрела на шов.

Под слоем рунической гравировки, свежей, лет пятнадцати, не больше, шел старый корпусной шов, а в нем на равном расстоянии сидели заглушки. Восемь штук, и на каждой пломба.

– Гвир, – сказала Ника. – А что у нее было до рун?

Распорядитель остановился.

– Реактор, – сказал он медленно. – Обыкновенный. Их глушили, когда переходили на норму, потому что топливо стало дороже нормы. Пломбировали и оставляли на месте, чтобы не резать корпус.

– На месте, – повторила Ника.

– На месте. Только это ничего не значит: их не запускали пятнадцать лет. Они списаны, у меня на каждый бумага, и по этой бумаге я отвечаю головой.

Пломба была свинцовая, с оттиском, точно такая же, как та, что висела на щите в шлюзовой галерее «Вейры», и Ника поймала себя на том, что улыбается.

– Слушайте меня, – сказала она. – Списанных не бывает. Бывают несмотренные. Дайте мне одну баржу, любую, самую поганую, и двенадцать часов. Если я ее не подниму, я уйду и не буду отнимать у вас время.

Гвир открыл рот и закрыл.

– Кто вы такая? – спросил он.

– Я та, кто сжег ваш канал, – сказала Ника. – Теперь я его чиню.

Помощь пришла оттуда, откуда ее не ждали, на вторые сутки после прихода.

Шлюпка причалила к дальнему пирсу, потрепанная, с оплавленным боком, и с нее сошли двенадцать человек. Одиннадцать были серые, будто выцветшие, шли медленно и держались друг за друга. Двенадцатый был широкий, тяжелый, в алой броне без шлема, и на нагруднике у него стояло одно слово.

Уллис.

Ника встала.

Она не знала, что скажет, и оказалось, что говорить не пришлось: Уллис прошел мимо нее к Гвиру, положил на планшет пластину допуска и сказал ровно:

– Синдикат передает Пяти Углам два войсковых транспорта и триста человек команды. Мое имя на распоряжении. Спорить будете со мной, а не со станцией.

– У вас есть такое право? – спросил Гвир.

– Нет, – сказал Уллис. – Оспорят через полгода. К тому времени баржи уже уйдут.

И только потом он повернулся к Нике.

Они смотрели друг на друга секунды три. Ника вспомнила, как он сказал ей на переходе: «Не смотрите туда. Первые минуты тяжело смотреть».

– Я вас не прощаю, – сказал Уллис.

– Я не просила.

– Хорошо. – Он кивнул, будто закрыл вопрос в бумагах. – Дознаватель отпер колбы за минуту до конца. Он мог уйти на шлюпке и не ушел, он стоял и отпирал их по одному, потому что замки там открываются по одному. Говорю не в утешение. Говорю, чтобы вы знали, что он был за человек, раз уж вы его убили.

– Я знаю, что он был за человек, – сказала Ника.

Женщина из одиннадцати подошла сама.

Она была немолодая, с серой кожей и серыми губами, и руки у нее висели вдоль тела странно, будто отвыкли от собственного веса.

– Севда, – сказала она. – Я стояла в третьем ряду. Семь лет.

Ника не нашла, что ответить.

– Спасибо, что перегорело, – сказала Севда и пошла дальше, к своим.

В тот же вечер Илай выложил на стол лист.

Он разлиновал его от руки на три столбца и вверху написал три названия.

– Считал дважды, – сказал он. – Тарра. Ход одиннадцать суток. Воздуха у них было на двадцать, три мы съели на переход сюда. Если конвой выйдет на седьмые сутки, придем на восемнадцатые. Успеваем. С запасом в двое суток.

– Дальше, – сказала Дрейн.

– Ойма. Ход шесть суток, у них запас двадцать шесть. Успеваем как угодно.

Он замолчал и посмотрел на третий столбец.

– Кемень, – сказал Илай. – Ход четырнадцать суток. Воздуха на пятнадцать, и трое из них уже прошли. Две тысячи сто человек.

На мостике стало очень тихо.

– Чтобы успеть туда баржей, – сказал Илай, – надо было выйти за двое суток до того, как мы сюда пришли.

Ника подняла голову и посмотрела на Уллиса.

– Ваши транспорты быстрее барж вдвое?

– Вдвое.

– Значит, они идут на Кемень.

Уллис подошел к столу, взял лист и стал считать сам, беззвучно шевеля губами, и считал он долго, дважды возвращаясь к началу.

– Четырнадцатые сутки, – сказал он наконец. – Запас одни сутки. Если ничего не сломается.