Глава 6. Пепел между пальцев

Красное дуло смотрело на нее ровно одну секунду.

Потом Ника сделала единственное, что успевала: разжала руки и села.

Она провалилась обратно в камеру, и над головой у нее в люк ударил залп. Не грохот и не вспышка, а короткий сухой хлопок, будто с размаху выбили ковер. По краю люка пошла белая полоса, раскаленный обвод зашипел и погас.

Сверху заорала Дрейн.

Ника высунула голову и увидела, как капитан бьет жезлом снизу вверх, из-под руки, и алый в проеме складывается пополам. Мира держала ладони на переборке, и по коже у нее шел свет, тусклый и рваный, а дверь в коридор, тот самый, что вел к яслям, дрожала и не открывалась.

– Наверх! – крикнула Дрейн. – Из люка! Живо!

Ника вылезла.

Одна панель в зале горела открытым огнем, дым тянуло к вентиляции серой косой. У дальней стены сидел Кор и прижимал ладонь к обугленному по краям плечу.

– Их трое, – сказал он хрипло. – Вошли в корму, через пробоину. Двое в коридоре у яслей, третий режет дверь. Мира ее держит, но Мира не железная.

– Я держу, – сказала Мира сквозь зубы.

– Ты стоишь на одном колене.

Ника посмотрела на дверь.

На металле изнутри уже проступило вишневое пятно размером с блюдце, и оно росло. За дверью деловито, ровно шипела резка. Этот звук Ника сегодня уже слышала, час назад, у шлюза семь, и знала, чем он кончается.

– Отсечка, – сказала она.

Все обернулись.

– Вы говорили, у вас в каждом коридоре кнопка, которая выдувает наружу все, что в нем стоит. Вот и коридор. Вот и они. Жмите.

Дрейн не ответила сразу, и Ника по одной этой паузе поняла, что сказала глупость.

– Ясли в том же отсеке, – сказала капитан. – За той же переборкой. Стравим коридор, стравим и ясли. Ребенок умрет за девять секунд.

– Тогда выведите ее оттуда.

– Через коридор, где стоят они, – сказала Дрейн. – Другого хода в ясли нет.

Ника закрыла рот.

На запястье у нее горели тонкие золотые линии, которых там не было полчаса назад, и толку от них не было никакого.

– Ну? – сказала она вслух, подняв руку. – Ты же говорила, я вернулась. Так делай что-нибудь.

«Вейра» ответила.

Это было не похоже ни на голос, ни на помощь. У Ники в голове просто оказалась схема, кривая, будто вычерченная от руки, и подробная до последнего кронштейна: восемнадцать палуб, четыре силовых кольца, из них третье перечеркнуто, двести с чем-то дверей, и у каждой свой замок.

И совершенно бесполезная. Чтобы закрыть дверь, надо дойти до нее и нажать. Корабль показывал свое нутро целиком и не давал к нему ни одной руки, кроме тех двух, что у Ники уже были.

– Она может только показать, – сказала Ника, и голос у нее сел. – Дать она ничего не может.

За спиной у Кора, у самой переборки, стояла маленькая фигурка.

Ви вышла сама. Босиком, в длинной не по росту рубахе, с теми же золотыми рунами на запястьях, что горели сейчас у Ники.

– Ты как сюда попала?

– Через трубу, – сказала Ви. – Где воздух. Я маленькая.

– Тайса ее научила, – сказал Кор, не поднимая головы. – Она с двух лет по этим трубам лазает. Я ей запрещал.

– Мне запрещали, – согласилась Ви и посмотрела на Нику. – Ты тоже слышишь ее? Она говорит мне, что ты как мама.

У Ники перехватило горло.

В обрывках, вспыхнувших у нее в голове там, внизу, была женщина со свертком у груди. «Спрячься среди тех, у кого нет магии». И теперь этот ребенок стоял перед ней, и руны Ви пульсировали в такт с ее собственными, как два сердца через стенку.

Вишневое пятно на двери расползлось до размера тарелки. Мира издала короткий звук, будто ее ударили под ребра.

– Минуты три, – сказала она. – Больше не выжму, и то если стоять.

И тогда Ника поняла, что делать.

Мысль пришла буднично, из середины, как приходит на работе.

– Мира. Третье кольцо мертвое. Обесточено тобой. Голое железо. Идет по правому борту, вдоль коридора к яслям и дальше в корму, и больше никуда.

– И больше никуда, – сказала Мира и вдруг замолчала. Ника видела, как у нее меняется лицо: сначала непонимание, потом понимание, потом ужас. – Нет.

– Ты сама сказала, что оно течет только по тому, что ему подставят.

– Я сказала, что никто в здравом уме этого не делает!

– В здравом уме сейчас никого нет. Объясняй капитану, у нас минута.

Мира набрала воздуха.

– Она хочет вытянуть конец из клубка за обвод люка и приложить к шине третьего кольца, – выговорила она. – Плетение пойдет по кольцу, а кольцо идет вдоль коридора, где они стоят. Оно ударит по всякому, у кого есть рисунок. Хоть по чужому, хоть по своему.

– На них броня, – сказал Кор.

– Броня рунная. Хуже брони для этого нет ничего, она сама рисунок и есть.

– Цена? – спросила Дрейн.

Ника ответила сама, потому что цену понимала лучше всех в зале.

– Сколько уйдет по железу, столько выйдет из ядра. Я вытяну все, что двадцать минут вязала. Шестьдесят два процента, которые вам сейчас докладывал Илай, кончатся. Останется мало. Может, пятнадцать. Может, ноль, и тогда мы повиснем без хода и будем ждать, пока нас доедят.

Дрейн молчала три секунды.

За эти три секунды вишневое пятно на двери стало белым в середине, и по залу поплыл запах горелой краски.

– Всем, у кого есть рисунок, вон отсюда, – сказала капитан. – На палубу выше, от правого борта подальше, ног на решетку не ставить. Мира, тащи Кора. Ви, ко мне.

– Я останусь, – сказала Ви.

Ника присела на корточки.

– У тебя такие же линии, как у них, – сказала она. – Оно вас не отличит. Оно пойдет и по тебе.

– А ты?

– А во мне нет ничего. Меня оно не увидит.

Девочка посмотрела на нее очень внимательно, будто взвешивала, и Ника вдруг поняла, что ей пять лет и она сейчас решает по-взрослому.

– Тогда я скажу ей за тебя, – сказала Ви, подняла ладошку к переборке, постояла секунду и пошла к Дрейн.

Их вывели за сорок секунд. Мира тащила Кора под здоровую руку, Кор шел сам и ругался, Илай сверху опустил в шахту веревку, потому что скобы одной рукой не берутся. Дрейн ушла последней, с Ви на плече, и уже с трапа обернулась.

– Дорохова. Если ты сожжешь мой корабль, я тебя достану даже с того света.

– Учту, – сказала Ника.

Она осталась одна.

Дверь осталась без Миры, и теперь ее держала только собственная толщина. По прикидке Ники этой толщины было минуты на две, и еще минута оставалась в запасе на то, что она ошиблась.

В зале горела одна панель, за дверью визжала резка, и Ника Дорохова, техник со стажем семь лет, из них год бесплатно, откинула крышку люка и полезла в раскаленное сердце звездолета за проводом.

Внутри все было связано.

Клубок висел ровный, тугой, сытый, и от этой аккуратности ей сделалось по-настоящему жалко: своими руками она такого еще не делала никогда. Ника нашла центральный узел и взялась за него.

И почувствовала.

Раньше огонь тек сквозь ее пальцы, как вода из-под крана, и не замечал ее вовсе. Сейчас он зацепился. Слабо, самым краем, за те тонкие новые линии на запястье, и по руке до локтя прошло тепло, а потом жжение, сухое и тонкое, как от крапивы.

– Мира, – сказала она в пустоту. – Оно меня трогает.

– Оно тебя видит, – отозвалась Мира сверху, издалека, гулко. – Слабо, но видит. Ты больше не пустая, Земля. У тебя рисунок.

– И что мне с этим делать?

– Быстро работать, – сказала Мира. – Слабый рисунок горит медленно. Ты не Ви и не я. Но и не мебель уже.

Ника выдохнула и взялась опять.

Она распустила один конец из четырех, тот, что уходил вниз и к правому борту, и повела его за собой. Нить шла тяжело. Не как леска и даже не как пожарный рукав, а как живое, которое не хочет. Ника наматывала на кулак, упиралась плечом, тянула, и там, где нить ложилась на новые линии запястья, кожа грелась, а потом начинала болеть.

Обвод люка сопротивлялся отдельно. Руны на нем вспыхнули и потянули нить обратно, и Ника три секунды тащила против них, упершись ногами в скобы. Потом что-то поддалось, и следом за нитью из люка полез свет.

Дальше надо было дойти.

Она добралась до решетки в полу, той самой, у которой час назад сбила закисший барашек, легла на живот и поползла в лаз на одном локте, волоча конец за собой. В какой-то момент она поняла, что скулит вслух, ровно и на одной ноте, как скулит собака у закрытой двери, и заставила себя замолчать.

Кронштейн. Шина третьего кольца, черная, матовая, в палец толщиной, обесточенная руками Миры еще после Пепельного Круга. Голое железо, чуть шершавое от старой краски.

– Ну, – сказала Ника. – Извини.

И приложила конец плетения к шине.

Дальше все случилось очень быстро и очень тихо.

Не было ни вспышки, ни грохота. Черная шина под ее рукой посветлела изнутри, будто в трубу пустили воду, и свет побежал по ней вдоль борта туда, где кольцо уходило к яслям.

Потом из-за переборки донеслись два звука.

Первый был звонкий металлический стук, как падает на палубу пустое ведро. Второй такой же, через секунду.

Резка захлебнулась и смолкла.

А потом в коридоре кто-то побежал. Тяжело, в броне, оскальзываясь, и топот уходил в корму, к пробоине. Ника слушала, как он затихает, и думала об одном: третий бежит правильно, он бежит от кольца, он сообразил.

– Хватит! – крикнула Мира в голове. – Ника, хватит! Ядро!

Ника отняла руку от шины.

Плетение отпустило не сразу, оно тянулось за ладонью тонкой светящейся слюдой, и рвать пришлось рывком. Она уронила голову на локоть и полежала так, не считая времени.

Когда она выбралась из-под палубы, зал был полон людей. Мира сидела у открытого люка камеры и смотрела вниз с лицом человека, который вернулся домой и увидел, что в квартире побывали.

– Клубок высыпался, – сказала она, не оборачиваясь. – Весь.

– Хуже, чем высыпался, – сказала Ника. – Я его тянула, там теперь и срезы поехали.

– Ты понимала, что делаешь?

– Понимала. – Ника села на палубу, потому что ноги дальше не несли. – Мне сказали цену, я посчитала и сделала.

– Я думала, ты скажешь, что не знала, – сказала Мира.

– Я знала.

Илай съехал в зал по поручням трапа и заорал раньше, чем встал на ноги:

– Корма чистая! Двое лежат в коридоре, Тегг пошел смотреть! Третий ушел к себе, отстрелился и отошел! Капитан, у нас никого!

– Тяга? – спросила Дрейн.

Илай осекся и посмотрел на планшет.

– Пятнадцать, – сказал он совсем другим голосом. – Было шестьдесят два. Сейчас пятнадцать и вниз не идет.

– Уходим, – сказала Дрейн. – Курс на дальний край сектора, самым малым, огни погасить.

Ника смотрела на свою левую руку. Линии не погасли, они горели тускло и ровно, и там, где по ним прошло плетение, вдоль кожи легла красная припухшая полоса, как след от горячей проволоки.

– Дыши, – сказала Дрейн, не глядя на нее. – Первый раз всегда так.

– Я в порядке.

– Ты не в порядке, и это правильно. – Капитан присела рядом на корточки, тяжело, по-стариковски. – Плохо было бы, окажись ты в порядке. Тогда пришлось бы за тобой присматривать.

– Я не колдовала, – сказала Ника. – Я вывела провод не туда, куда положено. Это даже не подвиг, это нарушение техники безопасности.

– Ты убила двоих нарушением техники безопасности.

– Да. И это оказалось хуже, чем если бы я их зарубила. Потому что я не злилась. Я считала.

Дрейн ничего не ответила, и за это Ника была ей благодарна.

– Объясните мне одну вещь, – сказала Ника через полминуты. – Зачем ребенку такой фрегат? Ей пять лет.

– Затем, – сказал от стены Кор, – что она унаследовала не мою кровь. Ее мать была техномантом. Настоящим. Тайса Оррен умерла на Пепельном Круге, а до этого три года держала эту посудину одна.

Он поднял голову.

– Пятнадцать лет назад Синдикат свел весь эфир в один канал, и теперь ни одна колония не берет силу сама, всем раздают по норме. А канал держится плохо, и они ищут, чем держать дальше. Они думают, что сквозь Ви проложат тоннель, который не порвется. Ей пять лет, она весит семнадцать килограммов. Вот вам вся политика.

– И вы ее отец.

– Я ее отец, – сказал Кор.

Ви села рядом на палубу, подобрав под себя босые ноги.

– Она замолчала, – сказала девочка и постучала пальцем по переборке. – Совсем. Я слушаю и не слышу. Как будто спит и не просыпается, сколько ни зови.

Ника прислушалась к себе.

Внутри было пусто. Голос, который час назад сказал ей «ты вернулась», не отзывался ничем. Схема из головы тоже ушла, и остались только собственные ноющие руки и красная полоса на запястье.

– Она мне все отдала, – сказала Ника. – А я это в трубу вылила.

– Она не сердится, – сказала Ви.

– Откуда ты знаешь, если она молчит?

Ви пожала плечами, совершенно по-взрослому.

– Если бы сердилась, было бы слышно.

Дрейн выпрямилась, поправила плащ, и в этом обыкновенном движении было столько усталости, что Ника отвернулась.

– Ника, – тихо позвала капитан.

И в этом «Ника» было что-то новое. Не насмешка, как в первый час. Почти уважение.

– Сигнал, – сказала Дрейн. – Илай поймал за минуту до того, как ты там внизу все залила. Синдикат послал за нами фрегат. Он выходит из подпространства через полторы минуты. И он не для абордажа. Он для того, чтобы стереть нас из этого сектора.

Ника поднялась. Колени дрожали.

– На пятнадцати процентах мы от фрегата не уйдем, – сказала она. – Я лезу вниз и вяжу заново. Двадцать минут, и у вас будет ход.

– Наверх, – сказала Дрейн, и это был приказ. – Сначала посмотрим, что пришло. Если это то, о чем я думаю, вязать будет уже нечего.

Ви подняла на Нику глаза.

И улыбнулась, первый раз за все время, улыбкой, от которой у Ники внутри что-то оборвалось и связалось обратно тугим, живым узлом.

– Она успела сказать, – сказала девочка. – Пока не замолчала. Что фрегат не проблема. Проблема в том, что на его борту тот, кто тебя искал. Тот, кто послал молнию. Он уже знает, что ты очнулась.

И где-то в глубине корабля, за семью герметичными переборками, запела сирена, и слова ее Ника разобрала так же ясно, как разбирала все на этом корабле с первой минуты.

«Тревога первого рода, – пела сирена. – Цель класса „фрегат“. Уклонение невозможно».