Глава 7. Первый Дознаватель

Сирена смолкла раньше, чем Дрейн дотащила их до трапа, и от тишины стало хуже, чем от воя.

Ника лезла по скобам первой, потому что Дрейн толкнула ее в спину и сказала «наверх», а спорить было некогда. Ладони скользили. Металл под пальцами уже не гудел, как в первые часы, он вздрагивал редко и коротко, будто корабль дышал через раз. За ней поднималась Ви, легко, как кошка, совсем не по-детски. Последним лез Кор, и было слышно, как он на каждой ступеньке втягивает воздух сквозь зубы. Плечо у него уже не кровило, Мира прижгла рану плетением прямо в коридоре, но рука висела мертвая.

На мостике горело три экрана из девяти.

Тегг сидел у орудийной панели, разложив вокруг себя четыре разобранных предохранителя, и вставлял их обратно на ощупь, не глядя. Он был старше всех на борту лет на двадцать, руны у него давно выцвели до цвета старого синяка, и говорил он примерно раз в сутки. Илай, наоборот, тараторил без остановки, гоняя над навигационным столом обрывки карт.

– Три корвета уходят с линии, капитан. Смотрите, они расходятся веером и ложатся в дрейф. Они не заходят на нас. Они освобождают сектор.

– Освобождают для чего? – спросила Дрейн, вваливаясь в кресло.

Илай не успел ответить. Звезды за окном мостика погасли.

Не все сразу, а полосой, как гаснет цепочка фонарей на улице, если кто-то идет вдоль нее и щелкает выключателями. Чернота вспухла, пошла рябью, и из нее, разворачиваясь, полез корпус. Ника видела корабли только в кино и все равно поняла, что масштаб здесь другой. «Вейра» рядом с этим была шлюпкой у борта сухогруза. Фрегат выходил из подпространства долго, тяжело, и на его броне не было ни одной руны. Голый темный металл, ряды глухих люков, и по всей длине борта тянулась одна-единственная надпись знаками Синдиката, которую Ника прочитала прежде, чем успела испугаться, что снова понимает чужой язык.

«Дознание».

– Тегг, – сказала Дрейн.

– Вижу, – отозвался канонир. Он вставил последний предохранитель, вытер ладони о штаны и посмотрел на фрегат так, как смотрят на погоду. – Две носовые целы. Если бить в упор и в одну точку, поцарапаем краску. Может, снимем антенну.

– Мне не нужна антенна.

– Тогда мне нечего вам предложить, капитан.

Мира стояла у переборки, прижав ладони к панели, и не открывала глаз. По ее руке до самых пальцев бежал свет, тусклый, прерывистый. Она держала щит. Ника уже научилась отличать, когда Мира работает, по одному признаку: у нее начинала мелко дрожать нижняя губа, и она эту дрожь ненавидела.

– Они не стреляют, – сказала Мира, не открывая глаз. – Почему они не стреляют?

Ответ пришел через шесть секунд.

Свет на мостике сел до бурого, все экраны разом залило ровной серой мутью, и посреди мостика, прямо над решеткой пола, собралась фигура. Не руны сложили ее, а что-то другое, сухое и техническое: изображение просто было, плотное и подробное до последней складки.

Мужчина. Немолодой, сухой, в сером глухом костюме без единой нашивки. Волосы стрижены коротко, лицо ничем не примечательное, такое встречаешь в очереди и через минуту не вспомнишь. Ника смотрела на него и не могла понять, что ее царапает, а потом поняла.

У него не было рун.

Совсем. Ни на шее, ни на кистях, ни в вырезе воротника. Голая кожа, ровная, чистая, только на тыльной стороне обеих ладоней лежали белесые пятна, гладкие, как затянувшийся ожог. Такие остаются, если что-то долго и старательно выжигали.

– Капитан Дрейн, – сказал он. Голос был негромкий, будто он говорил в комнате, где спит ребенок. – Вы держали дистанцию три месяца. Это очень хорошо. Я отметил в докладе, что вы лучший беглец из тех, кого я вел.

– Кто вы? – Дрейн не встала из кресла. Только положила руку на подлокотник ближе к оружейной нише.

– Юстин Хальд. Первый Дознаватель. – Он чуть склонил голову. – Я понимаю, что это словосочетание звучит для вас как приговор. Оно и есть приговор, но не сегодня.

Кор шагнул вперед, придерживая мертвую руку, и Ника увидела, как у него дернулась щека.

– Ты был на Пепельном Круге.

– Я был, – согласился Хальд, не отрицая и не оправдываясь. – Я вел операцию. Триста одиннадцать погибших, из них девяносто четыре наших. Я помню число, потому что я его писал. Ваша жена была в списке, старпом?

– Не смей.

– Тайса Оррен, техномант, тридцать один год, – тем же ровным голосом сказал Хальд. – Она сгорела, вытягивая из горящего сектора шестерых. Я не считаю ее преступницей и никогда не считал. Мне жаль, что так вышло. Это не фигура речи. Мне действительно жаль.

Кор задышал часто и мелко. Дрейн выставила руку поперек, не глядя, и он остановился.

А потом Хальд повернул голову и посмотрел прямо на Нику.

Изображение не должно было ее видеть. Оно и не видело, наверное, но у Ники все равно похолодели ладони, потому что взгляд лег точно на нее, и в нем не было ни угрозы, ни любопытства. Так смотрит мастер на деталь, которую искал по всем складам полгода и наконец нашел на дне ящика.

– Вероника Дорохова, – сказал он. – Двадцать шесть лет. Ночная смена, серверная на четвертом этаже, шестнадцать стоек, из них четыре давно надо списать, но вы их чините, потому что вам жалко. Кота зовут Барон. Он рыжий, наглый и ест только из левой миски, правая его чем-то обидела в две тысячи двадцать первом.

Пол под ногами качнулся, хотя корабль стоял ровно.

– Откуда, – выговорила Ника.

– Я смотрел на вас одиннадцать лет. – Хальд сказал это буднично, как говорят «я живу через дорогу». – Не каждый день, разумеется. Раз в месяц, иногда реже. Ваша прабабка звалась Ольда. Она вышла из этого корабля в тридцать втором году по вашему счету, с младенцем на руках, и спряталась в самом надежном месте, какое можно придумать: среди людей, у которых магии нет вовсе. Умно. Три поколения я не мог зацепиться. Кровь спала, руны не всходили, вы для любого поискового плетения были пустым местом. Я нашел вас не по крови. Я нашел вас по привычке.

– По какой еще привычке?

– Вы чините то, что списали. – Он развел белесыми ладонями. – Это фамильное. Ольда была такая же. Я перебирал не людей, а поступки. Компания списывает четыре стойки, техник их не выбрасывает, а тащит домой и оживляет. Я поставил метку и стал ждать, когда «Вейра» позовет. И она позвала.

Мира открыла глаза.

– Зов был наш, – сказала она хрипло. – Мы жгли кристаллы полгода. Мы его строили сами.

– Строили сами, – кивнул Хальд. – И он выбрал бы вашу гостью в любом случае, тут я ни при чем, ритуал искал склад, а не кровь, и склад совпал. Я сделал только одно. Переход через ткань миров сжигает тело за долю секунды, если некому держать ворота с той стороны. Никого там не было. Я держал.

Он посмотрел на свои ладони.

– Гроза над вашим районом шла с одиннадцати вечера. Я направил разряд в вас, а не в громоотвод, и удержал канал ровно столько, чтобы вы прошли целой. – Он поднял глаза. – Вы живы, Вероника, потому что я оплатил ваш билет. Это не благодарности ради. Это чтобы вы понимали, с кем разговариваете и насколько давно этот разговор начался.

Ника хотела сказать что-нибудь злое и не нашла ничего. В голове стучало одно: молния ударила не в громоотвод. Она ведь так и подумала тогда, в первую секунду, стоя на четвереньках на чужом металле. Молния ударила не туда, куда должна была.

– Что вам надо? – спросила Дрейн.

– Девочку. – Хальд не стал тянуть. – И я не буду делать вид, что прошу ее в гости. Синдикат перекрыл свободный эфир между колониями пятнадцать лет назад, и вы все считаете это грабежом. Это не грабеж, капитан. До нас поток шел как попало. Он выжигал целые системы, когда где-нибудь на окраине дурак с полным плетением решал открыть себе ворота пошире. Тридцать восемь мертвых миров. Я был на одиннадцати из них лично. Там нечего смотреть, там даже пепла нет, там стекло.

Он говорил без нажима, и от этого выходило страшнее.

– Мы свели поток в один канал. Один канал требует одного носителя. Носитель держит его собой и выгорает. – Он опять показал ладони. – Первым был я. Я выжег свои руны сам, до последней, чтобы стать проводником, а не потребителем. Восемь лет держал. Потом канал стал шире меня, и понадобился кто-то с полным плетением. Раз в тысячу лет рождается ребенок, способный на это. Один такой сейчас стоит у вас за спиной.

– Она ребенок, – сказала Дрейн.

– Да. – Хальд не отвел взгляда. – И на другой чаше сорок миллиардов человек, которые не увидят, как их звезды гаснут. Я знаю, как это выглядит с вашей стороны. Я согласен, что я чудовище. Я просто не знаю, что положить взамен.

Ви за спиной у Ники молчала. Ника обернулась. Девочка смотрела на голограмму без страха, склонив голову набок, и руны на ее запястьях медленно текли, как вода.

– А со мной вы что решили? – спросила Ника. Голос вышел не такой ровный, как ей хотелось.

Хальд впервые за весь разговор чуть улыбнулся.

– С вами у меня предложение, а не приговор. Я нашел бы девочку и без вас, рано или поздно. Вы мне нужны для другого. Ткань миров вы прошли один раз, и обратная сторона канала осталась вашей. Я могу открыть ее. У меня в трюме сто девяносто ритуальных зарядов, они не тают, как ваши кристаллы, потому что мы научились их держать. Отдайте девочку и через час будете стоять в своей серверной. Гроза как раз кончится.

– Врет, – сказал Кор. – Он не может.

– Я могу, – сказал Хальд. – Смотрите.

Серая муть на экранах свернулась в кольцо, и внутри кольца проступила картинка.

Ника узнала ее раньше, чем поняла, что смотрит. Продавленный стул. Три стойки слева, две справа, у крайней снята боковая панель, потому что она сама ее и сняла, чтобы добраться до вентилятора. На системном блоке стоит кружка. В кружке остыл кофе, и на поверхности уже собралась та серая пленка, по которой всегда видно, сколько он там простоял. За окном в потеках дождя горит фонарь.

И у двери, у самого порога, светлым пятном на темном линолеуме, стоят две миски. Левая пустая. Правая полная.

У Ники сделалось горячо в горле, и она поняла, что если сейчас откроет рот, то не удержит голос.

– Один час, – сказал Хальд. – Я не буду штурмовать вас, пока идет час. Даю слово, а слово я держу, спросите у капитана Дрейн, я три месяца ни разу не выстрелил ей в спину. Подумайте.

Кольцо схлопнулось. Серверная исчезла. Хальд рассыпался, экраны вернули свою бурую муть, и на мостике стало очень тихо.

Первым заговорил Кор.

– Отдаем.

– Кор, – сказала Дрейн.

– Отдаем! – Он развернулся, и мертвая рука мотнулась вслед за ним. – Ты слышала его. Он не отпустит. Он ждал одиннадцать лет, у него сто девяносто зарядов и фрегат, который стирает сектор одним залпом. Мы протянем еще неделю, две, и он возьмет ее с наших трупов. А сейчас он берет ее живой. Живой, Дрейн. Она будет дышать.

– Она будет гореть.

– Она будет дышать!

Он заорал так, что Ви вздрогнула и первый раз за все время сделала что-то детское: взяла Нику за подол кофты.

– Тайса умерла за нее, – сказала Дрейн тихо. – Ты собираешься отдать то, за что она умерла.

Кор посмотрел на капитана долгим, ровным взглядом, и Ника вдруг увидела в нем не злость, а страшную усталость человека, который все давно решил и уже устал спорить сам с собой.

– Тайса умерла, потому что верила таким, как ты, – сказал он. – Хватит.

И вышел с мостика.

Дрейн не стала его удерживать. Она сидела в кресле и смотрела на «Дознание» за стеклом, и седая прядь падала ей на глаза.

– У нас нет часа, – сказала она наконец. – У нас есть столько, сколько мы протянем на своем ходу. Ника. Мне нужна тяга. Полная, не пятнадцать процентов. Хоть что-нибудь.

– Я лезу, – сказала Ника.

Внизу, в зале ядра, было тихо и жарко. Шар за стеклом висел ровно, золотые прожилки шли по нему медленно, и от него больше не тянуло тем паническим стрекотом, который стоял тут в первый час. Ника отодвинула решетку в полу, спустилась в подпольный лаз, где шли жгуты, и легла на живот.

Работа была знакомая до тошноты. Кабель-канал, полтора метра над головой, чужая маркировка, чей-то давний аккуратный ремонт и чей-то давний халтурный. Она ползла на локтях вдоль связки, светя фонарем Илая, и щупала каждый жгут пальцами. Оплавленное на ощупь шершавое и вздутое. Перегретое сухое и ломкое. Целое просто теплое.

Третий жгут снизу оказался не таким.

Ника провела по нему еще раз, потом посветила вплотную. Оболочка была разрезана поперек, на треть, ровным гладким ходом, и края среза лежали как надо, ни задиров, ни оплавления, ни следа копоти. Так не рвет ударом. Так не жжет замыканием. Так режут ножом, спокойно, с упором, когда никто не смотрит.

Она вспомнила, как в самый первый спуск ей показалось, что один из жгутов лежит не в своем хомуте, и она тогда решила, что это чужая небрежность.

Ника посветила дальше, вдоль связки, и нашла второй срез, метром ниже. Свежий. По краю оболочки еще не осела пыль.

Она лежала в тесном лазу, в полутора метрах над раскаленным дном, и в голове у нее очень медленно, очень спокойно складывалось: жгут номер три идет на прыжковый контур. Пока он резан, «Вейра» не уйдет в прыжок. Она может лететь, драться, гореть, но уйти не может. Кто-то на этом корабле очень не хотел, чтобы они убежали.

Она выбралась наверх, вытирая руки о штаны, и пошла к яслям, чтобы сказать Дрейн при Ви, потому что Ви оставлять одну ей вдруг стало страшно.

Дверь яслей была открыта.

Люлька из ремней висела пустая и еще качалась. На полу, у самого порога, лежал детский ботинок, один. Ника подняла его и почему-то не смогла выпустить из пальцев.

Из коридора, со стороны стыковочного отсека, донесся тяжелый лязг сходящихся зажимов, и палуба под ногами дрогнула, как всегда дрожит корабль, когда от него что-то отходит.

Ника добежала до иллюминатора шлюзовой галереи в тот момент, когда катер, маленький и тупоносый, уже разворачивался носом к «Дознанию». Ходовые огни он не включил.