Глава 8. Ось

Ботинок Ника положила на навигационный стол, прямо поверх карты, и Илай замолчал на середине слова.

Дрейн смотрела на него секунд десять. Потом встала, подошла к обзорному стеклу и уперлась в него обеими ладонями, будто хотела продавить.

– Догнать, – сказал Илай.

– Чем? – спросила Дрейн, не оборачиваясь. – У нас пятнадцать процентов тяги. Катер идет на сорока. Мы будем гнаться за ним трое суток и упремся в борт фрегата.

– Стрелять, – сказал Тегг.

– По катеру, в котором ребенок?

Тегг молча вернулся к своим предохранителям.

Мира сидела на полу, спиной к переборке, и держала руки перед собой ладонями вверх, как держат обожженное. Щит она уронила еще на середине разговора с Хальдом и сама этого не заметила.

– Он взял ее на руки, – сказала Мира. – Я видела в коридоре. Он нес ее и что-то говорил ей на ухо, и я подумала, какой хороший отец. Я улыбнулась, представляете? Я стояла в коридоре и улыбалась.

Ника вытащила из кармана кусок оболочки, срезанный с третьего жгута, и положила рядом с ботинком.

– Это из подпольного лаза, – сказала она. – Второй уровень, кабель-канал вдоль правого борта. Их два, таких. Один старый, недели две, второй сегодняшний, на нем пыль не успела сесть.

Дрейн обернулась. Взяла кусок, поднесла к глазам.

– Ножом, – сказала она.

– Спокойно ножом, с упором, на треть оболочки. Ровно так, чтобы жгут не отвалился совсем, а просто перестал держать нагрузку. Он не хотел, чтобы вы поняли, что вас режут. Он хотел, чтобы вы решили, будто корабль сам умирает. – Ника перевела дух. – Это прыжковый контур, капитан. Ваш прыжок не глох две недели подряд от старости. Вам его выключали.

На мостике стало очень тихо.

– Он оставил нас без прыжка, – медленно сказала Дрейн, – чтобы у нас не осталось выбора.

– Чтобы у вас не осталось выбора, – согласилась Ника. – Он не предатель на жалованье. Он просто решил за всех, что бегство кончится плохо, и убрал бегство. Дальше оставалось только ждать, пока вы сами сдадитесь.

– Тайса три месяца назад, – сказал Илай откуда-то сбоку, тихо, – а он через две недели уже резал.

– Он две недели носил дочь на руках и думал, – сказала Мира с пола. – Это хуже.

Ника присела на корточки рядом с ней.

– Ты можешь поставить муфту?

– Что?

– Соединительную. У вас же есть, чем чинить кабель, вы не молитвами тут все скрутили. Мне нужен целый прыжковый контур, целиком, через час. Полтора.

Мира подняла на нее глаза.

– Зачем? Мы никуда не уходим без Ви.

– Затем, что уйдете, – сказала Ника. – Только не сейчас.

Она чинила жгут сорок минут, лежа на животе в полутора метрах над раскаленным дном, и это были самые понятные сорок минут за всю ее жизнь в этом мире. Мира подавала снизу инструмент, Ника зачищала оболочку, разводила жилы, ставила муфту и обжимала ее руками, потому что обжимного пресса тут не водилось, а руны на такую мелочь не тратят. Пальцы у нее были в саже, локти сбиты, и ей было хорошо.

– Он ведь мог перерезать совсем, – сказала Мира снизу. – Одним движением.

– Совсем заметно. – Ника прикусила зубами конец жилы. – Целый корабль ищет, почему сдох прыжок, находит обрубленный кабель и понимает, что на борту крыса. А так вы искали в плетении. Вы же маги, вы полезли смотреть узор.

– Мы полезли смотреть узор, – эхом повторила Мира.

Ника обжала последний контакт и постучала костяшкой по муфте.

– Готово. Теперь слушай сюда, и слушай один раз, потому что второй раз я это выговорить не смогу.

Она свесилась в люк вниз головой, чтобы видеть лицо.

– Через час я буду на том фрегате. Дрейн пойдет со мной, потому что иначе она меня не отпустит. Как только вы получите Ви обратно, вы уходите в прыжок. Сразу. Не ждете нас, не считаете до десяти, не геройствуете.

– Ника.

– Знак будет такой, что ты не перепутаешь, – сказала Ника. – Обещай.

Мира долго молчала.

– Обещаю, – сказала она наконец, и Ника впервые за все это время услышала в ее голосе не злость, а что-то простое и усталое.

Вызов Ника отправила сама, с мостика, при всех.

Хальд собрался над решеткой пола ровно там же, где стоял в прошлый раз, и выглядел точно так же, без единой лишней складки, и Ника подумала, что он, наверное, вообще не двигался.

– Вы приняли решение, – сказал он.

– Мне ваш вариант не нравится, – сказала Ника. – Но домой я хочу. И девочку вы уже взяли без меня, так что торговаться мне нечем.

– Не нужно так, – мягко сказал Хальд. – Я предпочел бы, чтобы вы шли ко мне не через ненависть. Но я приму и через ненависть.

– Я иду не одна. Дрейн со мной.

Хальд посмотрел на капитана. Дрейн смотрела в ответ.

– Хорошо, – сказал он. – Тридцать четвертый шлюз, левый борт, там пандус. Оружие можете не оставлять, оно вам не поможет, а держать его в руках вам будет спокойнее. Вероника. Одно уточнение, чтобы потом не вышло обиды. Я не отдам девочку. Я верну вас на Землю. Это разные предложения, и я делаю только второе.

– Я поняла, – сказала Ника.

Экран погас.

– Ты сумасшедшая, – сказал Илай.

– Я техник, – сказала Ника. – Я не могу починить то, чего не видела.

Челнок «Вейры» был старый, грохочущий и пах горелой изоляцией. Дрейн вела его сама. Минуты четыре они молчали, потом капитан сказала, глядя перед собой:

– Ольда Дорохова была моей двоюродной бабкой.

Ника повернула голову так резко, что стукнулась виском о переборку.

– Что?

– Она ушла с младенцем, а ее сестра осталась. – Дрейн подправила курс. – От сестры пошли мы. От Ольды пошла ты. Прядь эта у нас в роду через одну, у моей матери была, у бабки была. Я увидела тебя на мостике и все поняла в первую секунду.

– И молчала.

– И молчала. – Дрейн наконец посмотрела на нее. – Если бы я сказала сразу, ты бы думала одно: меня выдернули, потому что я чья-то родня. А тебя выдернули, потому что ты годишься. Это разные вещи, и вторая тебе была нужнее.

Ника открыла рот и закрыла. За стеклом росла черная стена «Дознания», и в ней открывался прямоугольник света.

Внутри фрегата было чисто.

Ника не ожидала именно этого и потому растерялась. Она готовилась к чему угодно, к крови на стенах, к клеткам, к алым доспехам через каждые пять шагов, а вышла на палубу, где пахло теплым пластиком и уборкой. Ровный белый свет. Сухие полы. Разметка на переходах. Ни одной руны нигде, только таблички, стрелки и номера, и от этого корабль был похож не на военный, а на очень большую больницу.

Их встретил командир абордажной партии, тяжелый, широкий, в алой броне без шлема. На нагруднике у него была нашивка с одним словом: «Уллис».

– Идти за мной, ничего не трогать, – сказал он. – Дознаватель ждет на Оси.

Коридор шел долго и вниз, и на середине его Ника увидела зал.

Он был отгорожен стеклом, и за стеклом, в два ряда, стояли колбы. Высокие, в человеческий рост, налитые мутной жидкостью. Внутри каждой был человек, и у каждого руки были подняты и разведены в стороны, будто он держит что-то очень большое. Кожа у них была одинаково серая. Ника сосчитала первый ряд и сбилась, потому что колбы уходили за поворот.

– Не смотрите туда, – сказал Уллис, не оборачиваясь.

– Они живые?

– Одиннадцать живых, – сказал Уллис. – Остальные держатся по привычке.

Он сказал это без насмешки, ровно, и Ника поняла, что он ходит мимо этого стекла каждый день по нескольку раз.

Ось оказалась не машиной, а помещением.

Огромный цилиндрический колодец, метров сорок в поперечнике, и по стенам его сверху донизу шли толстые шины, черные, матовые, собранные в два жгута. Один жгут спускался с потолка и заканчивался конструкцией, похожей на перевернутую корону. Второй поднимался со дна и заканчивался такой же короной, только раскрытой вверх. Между коронами, ровно посередине колодца, на решетчатом мостике стояло кресло.

В кресле сидела Ви.

Ремни ей не понадобились. Она сидела прямо, положив ладошки на подлокотники, и смотрела на Нику через весь колодец, и на запястьях у нее медленно текли золотые линии.

Кор стоял у кресла, и его держали двое.

– Ника! – заорал он, и голос сорвался. – Ника, они врали! Они врали, тут не школа, тут нет никакой школы!

– Канонир, – сказал Хальд. Он стоял у пульта на нижней галерее, в том же сером костюме, и вживую оказался ниже ростом, чем в проекции. – Я не обещал вам школу. Вы сами договорили за меня, я вас не поправил, и это моя вина, я признаю. Мне нужно было, чтобы вы довезли ее целой.

– Ты сказал, она будет жить!

– Она будет жить, – сказал Хальд. – Носители живут. Вон те одиннадцать живут уже седьмой год.

Кор дернулся так, что оба конвоира на секунду повисли на нем. Ника видела, как у него на шее вздулась жила, и как мертвая рука мотнулась и стукнулась о железо, и он этого даже не почувствовал.

– Я на все пошел, – сказал он хрипло, глядя не на Хальда, а на Дрейн. – Я резал контур. Я две недели резал по нитке. Я думал, я один умный на всем корабле, я думал, вы все ведете ее в могилу, а я один ее спасаю.

– Я знаю, – сказала Дрейн.

– Скажи мне что-нибудь.

– Что тебе сказать, Кор. – Дрейн смотрела на него без ненависти, и от этого было хуже всякой ненависти. – Ты все сделал сам.

Ника оторвала взгляд от них и стала смотреть на колодец.

Она смотрела на него минуты три, и за эти три минуты Хальд успел что-то говорить, и Уллис что-то отвечал, и Кор еще раз рванулся, а она ничего не слышала, потому что у нее в голове собиралась схема.

Две шины. Верхняя приходит откуда-то с носа фрегата, нижняя уходит в корму. Между ними разрыв. Разрыв заполняет живой носитель: поток идет сверху вниз через человека, и человек своим телом задает сопротивление, и именно из-за этого сопротивления поток не рвется вширь, а идет узкой ниткой на много световых лет. Не насос. Дроссель. Живой дроссель.

Ника подняла голову, отыскала глазами верхнюю корону и медленно провела взглядом вниз, через кресло, до нижней.

Расстояние между коронами было метра четыре. Может, четыре с половиной.

И это было все, что ей требовалось знать.

Потому что любой человек, который хоть раз чинил силовой щиток, знает, что бывает, когда вход и выход соединяются напрямую, минуя нагрузку. Не бывает ничего хорошего. Бывает вспышка, оплавленная шина и выбитая станция целиком. Между двумя коронами нужно было положить перемычку. Все.

Она даже засмеялась, коротко и некрасиво, и Хальд обернулся на этот смех.

– Вы что-то поняли, – сказал он с интересом.

– Я поняла, почему вам так тяжело, – сказала Ника. – У вас же тут все на живом мясе. Вы поставили в разрыв человека, потому что вам нечего больше туда поставить. Любая железка сгорит, любая руна вспыхнет, потому что поток их видит. Он видит все, что имеет плетение. И только человека без плетения он не видит вовсе, для него такой человек просто дырка. Пустое место. Он проходит насквозь и не греет.

Хальд молчал.

– Вы восемь лет были этой дыркой, – сказала Ника. – Вы сами себе руны выжгли, чтобы стать пустым местом. А потом канал вырос, и одной дырки стало мало.

– Вы очень быстро соображаете, – сказал Хальд, и в первый раз за оба разговора в его голосе было что-то живое. – Да. Все именно так.

Он посмотрел на ее левую руку, и Ника поймала себя на том, что убирает запястье за спину, как школьница.

– И заодно отвечу на то, чего вы еще не спросили, – сказал он. – Вы собирались предложить себя вместо ребенка. Иначе не мерили бы глазами расстояние между коронами.

– Собиралась, – сказала Ника.

– Не выйдет, и по двум причинам. Носителем вам не быть: носитель должен потоку сопротивляться, держать его собой, а держать в вас нечего. Ваш рисунок взошел этой ночью, он толщиной в паутину. Вы сгорите не за восемь лет, а за восемь секунд, и канал этого не заметит.

– А вторая причина?

– Вторая хуже. – Хальд говорил ровно, как объясняют устройство станка. – Пока рисунок не всходил, вы были для потока пустым местом. Дыркой. Сквозняком. Он проходил бы сквозь вас насквозь и не грел ни на градус. Такой человек в этом колодце мог бы натворить много неприятного, и я, поверьте, думал об этом, пока вел вас сюда. Но вы больше не пустая, Вероника. Теперь он вас видит. Слабо, криво, как видят тонкую проволоку, но видит. А все, что поток видит, он жжет.

Ника молчала.

– Я говорю это не чтобы вас напугать, – сказал Хальд. – Я говорю, чтобы вы не встали куда не надо. Вы единственная во всей этой истории, кто мне ничем не мешает. Мне бы не хотелось смотреть, как вы вспыхиваете.

– Спасибо, – сказала Ника.

И подумала: значит, надо погасить.

Хальд посмотрел на нее еще секунду, потом отвернулся к пульту и сказал куда-то в сторону:

– Запускайте.

Короны загудели.

Свет в колодце сместился, стал плотнее, и по верхней шине сверху вниз пошло движение, медленное, тягучее, как ползет ртуть. Ви на мостике не закричала. Она просто чуть-чуть подобрала ноги, и золотые линии на ее руках дернулись вверх, к плечам, будто их потянуло сквозняком.

– Не смотрите, – сказал Уллис за спиной у Ники. – Первые минуты тяжело смотреть.

Ника не стала смотреть. Она повернулась к пульту.

На пульте, у самого края, в открытом гнезде, лежал инструмент. Короткая рукоять, широкий притупленный наконечник, потемневший от работы. Ника видела такие в мастерской у отца, только тот был электрический и им выжигали по фанере. Этот был не для фанеры. Она поняла это по тому, как аккуратно, отдельно от всего остального, он лежал, и по тому, что рядом с ним стояла запечатанная банка мази.

Хальд стоял к ней спиной, и Уллис смотрел на Кора.

Ника взяла выжигатель, отвернула рукав до локтя и приложила наконечник к своему запястью, туда, где под кожей текли ее собственные линии, проснувшиеся этой ночью.