Верну тебя. Даже если ты против

Растворитель пах хвоей и немного больницей.

Лена окунула ватный тампон в баночку, отжала о стеклянный край, повела по доске. Полсантиметра, не больше. Потемневшая олифа под тампоном сначала мутнела, шла серым налетом, а потом вдруг отдавала цвет: из-под коричневой корки выступал охристый край нимба.

Она убрала руку и посмотрела на секундомер. Сорок секунд. Дольше нельзя. На сорок пятой начинает подниматься авторский слой, и тогда ты уже не реставратор, а человек, который испортил чужую бабушку.

Мастерскую она снимала третий год. Флигель во дворе бывшей усадьбы на Пушкарской, два окна на север, потолки четыре метра и батареи, которые грелись, когда им хотелось. Северный свет ровный, не желтит, не врет. Ради него Лена и терпела и сквозняк от рамы, и лестницу без перил, и хозяина, который приходил за деньгами всегда на два дня раньше срока.

На столе перед ней лежала липовая доска. Девятнадцатый век, судя по всему, провинциальное письмо, Богородица Казанская. Две шпонки, одна утрачена, ковчег неглубокий, по лузге трещина в палец длиной. Паволока местами отошла от основы, и левкас над ней вздулся пузырями, тонкими, как яичная скорлупа. Если нажать, посыплется.