Соль на её ладонях

Первое, что я поняла, когда очнулась: подо мной не пол. Подо мной дыхание.

Что-то большое поднималось и опускалось, ровно, без спешки, и в такт этому в затылке перекатывалась тупая боль. Пахло смолой, мокрой пенькой и солёным деревом. Я лежала между двумя бочками, лицом к щели, и в щель падала узкая полоса серого света.

Море. Я была в море.

Последнее, что я помнила с берега, — как забиралась в лодку под парусиной у третьего причала и уговаривала себя, что до утра меня никто не найдёт. Дядя продал меня портовому смотрителю за две трети своего долга, и торг вёлся при мне, вслух, как о партии подмокшей соли. Мне было двадцать четыре года, и в ту минуту я впервые поняла, что человека можно разделить на доли.

Лодку, судя по всему, подняли на палубу вместе со мной.

Я села. Мир качнулся вбок, потом обратно. Я нащупала на поясе нож — не отобрали, значит, никто ещё и не смотрел, — и подтянулась к щели.