Меня утвердили на роль меня

Дубль шел семнадцатый, и Игнат Верещагин давно перестал слушать, что именно кричит второй режиссер.

– Мотор! Пошли, пошли, пошли! – Второй режиссер стоял в четырех метрах и все равно кричал в мегафон, потому что без мегафона у него не получалось верить в себя.

Игнат оттолкнулся от переборки, сделал три шага к пульту, положил ладонь на рычаг аварийной отсечки, отсоединенный от всего живого еще шесть лет назад, и сказал свой текст:

– Мы не отдадим станцию. Ни им, ни пустоте.

– Стоп! Стоп, снято, то есть не снято. Игнат Сергеевич, дорогой, а можно поменьше усталости в лице?

– Нельзя, – сказал Игнат.

– Почему?

– Потому что лицо мое.

Второй режиссер посмотрел на него так, как смотрят на старый насос, который работает, но воет. Потом махнул рукой и объявил перестановку света. Съемочная группа студии «Тритон» немедленно рассыпалась по отсеку: осветители полезли переклеивать пленку на плафоны, гример пошел искать розетку, а девочка с хлопушкой села прямо на кожух насосной, где было написано «не садиться, горячо». Кожух был холодный с позапрошлой весны, но надпись Тася обновляла краской каждый год, чтобы никто не привык.