Четыре и шестьдесят один

Заявки пришли в шесть утра, все сразу, и Матрена читала их вслух, пока Игнат чистил зубы.

– Студия «Аргон», запрос на семь съемочных дней, интересует «фактура настоящего экипажа». Студия «Кольцо-Медиа», запрос на четыре дня, интересует «капитан в кадре, желательно без грима». Частный заказчик, три дня, интересует «медотсек и врач, которая разговаривает».

Игнат вынул щетку изо рта.

– Матрена, повтори последнее.

– Частный заказчик, три дня, интересует «медотсек и врач, которая разговаривает», – послушно повторила Матрена. – Рейтинг локации обновлен. Четыре и шестьдесят один.

Тася сидела в диспетчерской и смотрела на цифру так, как смотрят на найденный на улице кошелек: и радостно, и надо бы кому-то отдать.

– Четыре и шестьдесят один, – сказала она. – Мы такого не видели никогда. Даже в первый сезон, когда у нас снимали большие.

– За сутки?

– За сутки. Потому что вчера вечером вышел анонс десятой серии, и в анонсе была наша карта.

– Какая карта?

– Которую Даня рисовал, – сказала Тася. – Кривая. Ее показали крупным планом, восемь секунд. Под анонсом четыре тысячи комментариев, и половина спорит, специально ли она кривая. Игнат, они считают, что это метафора.

Даня стоял в дверях с кружкой и слушал.

– Я просто не помнил, где астероиды, – сказал он тихо.

– Теперь ты автор метафоры.

– Мне мама вчера написала, – сказал Даня. – Первый раз за полгода не про носки. Она посмотрела шесть серий. Она спрашивает, правда ли я так плохо ем.

Богдана Игнат нашел в переходном рукаве. Оператор снимал заклепки. Просто заклепки, ряд, метр за метром, медленно ведя камерой.

– Мне нужно задание на смену, – сказал Игнат. – То, которое вам присылают.

Богдан, не отрываясь от окуляра, протянул ему планшет.

Задание было на день вперед. Двенадцать строк, время с точностью до минуты. «08:40, кают-компания, объекты завтракают, снимать от двери. 10:15, коридор второй палубы, объект Диев несет фильтр, идти следом. 14:00, административный, объект Гривцова получает письмо».

Игнат посмотрел на время. Было девять десять.

– В десять пятнадцать Рустам понесет фильтр?

– Понесет, – сказал Богдан. – Он его каждый день носит.

– А в четырнадцать ноль-ноль Тася получит письмо?

Богдан наконец опустил камеру.

– Вот это я не знаю, – сказал он честно. – Такого в заданиях раньше не было. Обычно пишут, где стоять. А тут написано, что произойдет.

В десять пятнадцать Рустам понес фильтр.

В четырнадцать ноль две Тася получила письмо.

Письмо было от каталога локаций, официальное, с гербом и с формулировками, за которые кого-то премировали.

– «Уведомляем, что объект Д-восемьсот двенадцать «Ветла-9» исключен из реестра съемочных площадок и внесен в реестр объектов документального наблюдения», – читала Тася. – «Класс объекта: Н-один».

– Что это значит? – спросил Даня.

– Сейчас. – Тася листала приложения, и лицо у нее менялось на каждом. – Так. Первое. Консервация объекта наблюдения невозможна до окончания производственного цикла. Игнат. Нас нельзя законсервировать.

В диспетчерской стало очень тихо. Даже конденсат перестал капать в ведро, потому что попал в тряпку.

– Совсем? – спросил Рустам.

– Пока идет производство. Пока снимают, мы живем. – Тася оторвалась от экрана. – Пять минут назад я бы за это отдала руку.

– А теперь?

– А теперь читаю второе. – Она провела пальцем. – «Материал, отнесенный к документальному наблюдению, не может содержать постановочных элементов. Сцены, ранее классифицированные как постановочные, подлежат пересмотру».

Лида, стоявшая у двери, сложила руки на груди.

– То есть все, что мы играли, теперь считается тем, что мы делали?

– То есть да.

– У меня одиннадцать ролей отравительницы, – сказала Лида ровно. – Одиннадцать. Я в кадре подливала в чашку одиннадцати разным людям.

– Ты подливала подкрашенную воду.

– В кадре не написано, что вода подкрашенная. В кадре написано, что я врач Пак.

Планшет звякнул еще раз.

Тася посмотрела и медленно повернулась к Рустаму.

– Рустам, – сказала она. – Тут запрос из транспортной инспекции. По эпизоду от девятнадцатого числа. «Угроза применения погрузочного инструмента в отношении члена экипажа».

Рустам сначала не понял. Потом понял и сел на ящик, потому что ноги у него сделали это раньше головы.

– Это же абордаж, – сказал он. – Это семнадцать дублей. Даня, скажи им, ты же сам просил, чтобы я замахивался ниже, чтобы в кадр влезало.

– Я скажу, – сказал Даня. – Я скажу, конечно.

– До решения инспекции допуск приостановлен, – дочитала Тася.

Рустам сидел на ящике и смотрел на свои руки. Крюк лежал в трех шагах, у стены, где его бросили после смены. За двенадцать сезонов он поднимал эту железку тысячу раз и ни разу не поднял ее по работе.

Игнат вышел и пошел в машинный.

Он шел и складывал в голове то, что знал, как складывают показания приборов, когда один из них врет.

Первое. Материал уходит куда-то наружу. Серии выходят по четвергам, регулярно, восемь лет, значит канал грузится еженедельно, ночь на четверг, и Матрена это все восемь лет исправно писала в журнал, а никто не смотрел, потому что смотреть в журнал канала это работа Таси, а Тася смотрит только объем за месяц.

Второе. Группа Богдана прилетела шесть дней назад. Серии выходили до них. Значит снимает не группа. Значит снимает станция.

Третье, и оно было хуже всех. Камеры на «Ветле» стояли везде. Их ставили не для кино. Их ставили восемь лет назад, после аварии, по предписанию той самой инспекции: полное видеонаблюдение технических отсеков, запись, хранение, передача в центр. Тогда это называлось надзорным режимом, и все привыкли, что за ними пишут, и перестали замечать, потому что человек перестает замечать что угодно за восемь лет.

В машинном было жарко и пахло горячей смазкой. Игнат открыл журнал канала на терминале и стал листать назад.

Пики шли ровно. Ночь на четверг, восемь лет, с редкими пропусками. Он проверил пропуски: два в тот год, когда они месяц стояли на аккумуляторах, и один в позапрошлый, когда провайдер уронил магистраль.

Потом он посмотрел, откуда идет загрузка.

Сегмент назывался «Б-техн». Кабель шел в сектор Б.

Сектор Б был закрыт восемь лет назад, в ночь на четверг, и Игнат помнил эту ночь лучше, чем свое лицо в зеркале.

Тогда на «Ветле» было девять человек по штату и девять по факту. Тогда у них был капитан, Аркадий Тесля, сорок восемь лет, курил трубку в нарушение всех правил и держал ее незажженной, потому что нельзя. В ту ночь в секторе Б рванула переходная муфта на линии окислителя, и переборку надо было закрыть за сорок секунд, а закрывал ее техник по регенерации воздуха Верещагин, потому что был ближе всех.

Он закрыл ее за пятьдесят одну.

Одиннадцать секунд. Аркадий остался с той стороны, и потом инспекция три месяца разбирала, была ли авария настоящей, потому что станцию как раз собирались снимать с линии и страховая сумма выглядела удобно. Разобрались. Признали настоящей. Аварию признали, а станцию с линии сняли и присвоили класс Д, площадка, снимайте у себя кино, раз возить нечего.

С тех пор Игнат играл капитана. Ему это дали как утешение, а взял он это как приговор и носил двенадцать сезонов.

По дороге он завернул на «Соловей».

Борт был маленький и внутри неожиданно бедный: две койки, ящики с аппаратурой, вареная гречка в контейнере. Нина сидела на полу и перематывала кабель.

– Покажите передатчик, – сказал Игнат.

Она показала. Передатчик был штатный, малый, для служебной связи, и Игнат смотрел на маркировку дольше, чем нужно, потому что маркировку эту он знал: такие стояли на буксирах, и с такого нельзя было отправить даже фотографию без получаса ожидания.

– Сколько вы отсюда отправили?

– Нисколько, – сказала Нина. – Мы пишем на носители. Носители повезем с собой.

– То есть материал за шесть дней сейчас лежит у вас в ящике.

– В двух ящиках. Он тяжелый.

Игнат сел на корточки рядом с ней.

– А кто монтирует серии?

Нина перестала мотать кабель.

– Не мы, – сказала она. – Мы даже не видели ни одной. Богдан думает, что монтируют в Кольце. Я думаю иначе.

– Как вы думаете?

– Я думаю, что монтируют раньше, чем мы снимаем, – сказала Нина. – Иначе откуда задания на завтра с точностью до минуты.

Она сказала это буднично, тем голосом, каким говорят про плохую погоду, и снова взялась за кабель.

Он вернулся в диспетчерскую в девятнадцать сорок и застал там Тасю одну.

– Ты знала, – сказал он.

Тася не стала переспрашивать, о чем.

– Знала, – сказала она. – Про сериал знала с весны. Наткнулась случайно, искала наши отзывы, а нашла нас.

– Полгода.

– Пять месяцев.

– И молчала.

– И молчала, – Тася повернулась к нему вместе со стулом. – Хочешь, скажу, почему? Потому что в марте у нас было четыре и одиннадцать. В марте я написала заявление на консервацию сама, чтобы нас расселили по-человечески, а не выкинули по нормативу. Оно лежало у меня три дня. Потом вышла третья серия, и рейтинг пошел вверх, и я его порвала.

– Ты понимала, что нас снимают без нашего согласия?

– Я понимала, что нас снимают, и у нас появился кислород, – сказала Тася. – Игнат, я администратор. У меня пять человек, из них двое без другой профессии и один без допуска, теперь уже точно. Я выбрала кислород. Скажи, что ты выбрал бы иначе.

Игнат не сказал.

Он стоял и слушал в себе неприятное: он не хотел, чтобы это прекращалось. Первый раз за восемь лет кто-то смотрел, как они живут, и говорил про него «единственный настоящий», и от этого внутри было тепло, как от печки, у которой не спрашиваешь, чем топят.

– Ты тоже не хочешь, чтобы выключили, – сказала Тася, глядя на него снизу вверх. – Вижу.

– Не хочу.

– Ну вот. Мы с тобой одинаковые, только я честнее на пять месяцев.

Дверь открылась, и вошел Даня. Он не бежал и не спотыкался, и именно поэтому Игнат сразу понял, что дело плохо.

– Там анонс, – сказал Даня. – Одиннадцатая вышла час назад, я ее не смотрел. Я про двенадцатую.

Он развернул планшет.

Карточка проекта. Второй сезон. Серия двенадцать, финальная. Дата выхода: послезавтра, четверг, шесть ноль-ноль по станционному.

Название серии: «Похороны».

Описание в одну строку: «На станции прощаются».

Тася встала.

– Лида, – позвала она в коридор, и голос у нее сорвался. – Лида, иди сюда. У кого-нибудь из наших что-нибудь по здоровью?

Лида пришла через минуту, вытирая руки.

– Ни у кого, – сказала она, прочитав. – Давление, сахар, сердце, у всех как обычно. Плановых процедур на четверг нет. Я на четверг вообще ничего не назначала, у меня стерилизатор в ремонте.

– Значит, ошибка, – сказал Даня. – Значит, они название придумали заранее, для красоты.

– Задания приходят Богдану с точностью до минуты, – сказал Игнат. – Вчера в задании было написано, что Тася получит письмо. Тася получила письмо.

Никто не ответил.

Игнат вышел в коридор и дошел до переборки сектора Б.

Пломба висела на проушине, свинцовая, размером с ноготь, с оттиском транспортной инспекции и датой восьмилетней давности. Рядом, на щите, под стеклом, висел ключ. Стекло было пыльное, и на пыли остались чужие следы пальцев, свежие, четыре штуки.

Игнат отодвинул стекло, снял ключ и взвесил его в руке. Ключ был тяжелый и холодный, и это было первое за двенадцать сезонов, чего он никогда не делал в кадре.

Потом он взялся за пломбу и сдавил ее пальцами, пока свинец не хрустнул.

– Матрена, – сказал он. – Сколько до шести утра четверга?

– Тридцать четыре часа восемнадцать минут, капитан.

– Я Игнат, – сказал он и вставил ключ в замок.