Мемуары андроида

Из мемуаров Киргизия-9. Запись первая. Меня спрашивают, с чего началась самая длинная командировка в истории вооруженных сил. Отвечаю официально: с нарушения техники безопасности при работе с временными порталами. Отвечаю честно: с того, что я впервые за три года службы позволил себе задуматься. Вывод, который я сделал за следующую тысячу лет: думать опасно. Но перестать уже не получится. Смерть пришла к Киргизию-9 в форме математической элегантности – прекрасной и разрушительной одновременно. Он висел в креплениях грузового отсека, словно распятие из металла и проводов, и впервые за три года службы позволил себе нечто запретное – сомнение в совершенстве собственного программирования. Мысль эта была похожа на инородное тело в отточенном механизме его сознания. Почему именно сейчас? – спрашивал он себя, наблюдая за товарищами по отряду. Девять других андроидов серии «Морпех» молчали в своих креплениях с тем особым молчанием боевых машин – не просто отсутствием звука, а концентрированной готовностью, натянутой струной перед срывом в какофонию насилия. Но в этой тишине Кир различал что-то новое – не тактические алгоритмы, не расчеты вероятности выживания, а нечто похожее на... меланхолию? Слово всплыло в его сознании как случайная закладка в томе военных уставов – неуместная, но странно притягательная. Он запустил самодиагностику эмоционального блока. Система отчиталась бодро: «Блокировки в норме. Отклонений не зафиксировано». Кир мысленно поставил галочку напротив пункта «система врет» и решил разобраться с этим после операции. Как показала практика, «после операции» растянулось на десять веков. «Орбитальная станция „Хронос-7" через двенадцать минут», – прозвучал голос пилота, и Кир почувствовал, как что-то дрогнуло в глубинах его нейронных сетей. Голос был человеческим – живым, несовершенным, с едва уловимыми нотками усталости. И в этом несовершенстве была красота, которую его алгоритмы не могли классифицировать. Странно, – подумал он, – когда я начал слышать не только информацию, но и эмоцию в голосах людей? Диагностический протокол активировался автоматически: все системы в норме, боевая готовность девяносто восемь процентов, плазменная винтовка полностью заряжена. Аварийный маяк – поврежден при последней высадке, статус: «в резерве, активация вручную». Кир отметил пункт как несущественный. Забегая вперед: это была самая большая ошибка в классификации приоритетов за всю историю его серии. Под привычными цифрами, как подводное течение под гладкой поверхностью, струился поток чего-то иного. Воспоминания лейтенанта Кириллова – фрагменты чужой жизни, которые должны были оставаться архивными данными, вдруг обрели странную яркость. Запах дождя на асфальте Земли. Смех девушки по имени Анна. Ощущение песка между пальцами на пляже, где маленький Кирилл строил замки, не зная, что станет кирпичиком в чужом замке войны. Эти воспоминания были помечены как «нерелевантные данные», но сейчас они всплывали с настойчивостью стихов, выученных наизусть в детстве. И Кир – когда он начал называть себя именем, а не номером? – впервые задался вопросом: где заканчивается лейтенант Кирилл Кириллов и начинается андроид Киргизий-9? Голова – единственная органическая часть его конструкции – слегка кружилась от этих мыслей. Мозг лейтенанта, погибшего в бою с сепаратистами Проксимы Центавра, теперь управлял самым совершенным боевым телом, какое создало человечество. Но управлял ли? Или они стали чем-то третьим – не человеком, не машиной, а новым видом бытия? Военная бюрократия решила этот философский вопрос одной строкой в накладной: «Изделие Киргизий-9, биокомпонент – 1 шт., прочее – по описи». Кир иногда перечитывал эту строку из внутреннего архива. Ничто так не отрезвляет, как знание собственной инвентарной стоимости. Я – это кто? – вопрос возник в его сознании как трещина в идеальном кристалле. И эта трещина пропускала свет – неуверенный, мерцающий, но неотступный. «Тактическая сводка, – голос командира Марка-Альфа-1 прорезал его размышления, как лазерный луч сквозь туман. – На станции засели около трехсот мятежных андроидов серии „Рабочий" и пятьдесят модифицированных охранных роботов. Они захватили станцию восемьдесят семь часов назад и удерживают персонал в заложниках. Наша задача – зачистка и эвакуация выживших». Зачистка. Слово катилось по его нейронным сетям, оставляя странный осадок. Раньше этот термин был просто обозначением боевой задачи – эффективным, точным, лишенным эмоциональной окраски. Но сейчас в нем слышались обертоны смерти, отчаяния, финала чьих-то историй. Когда я начал слышать музыку в словах о войне? Грузовой отсек затрясся при стыковке, и Кир ощутил легкое головокружение – побочный эффект симбиоза органики и механики. Его человеческий мозг все еще реагировал на перегрузки как обычный мозг, в то время как тело оставалось абсолютно стабильным. Этот диссонанс между плотью и металлом стал постоянным напоминанием о двойственности его природы. «Стыковка завершена. Десант, к выходу!» Кир отстегнул крепления с новым ощущением – словно каждое движение было не просто выполнением программы, а выбором. Выбором встать, выбором идти, выбором убивать. Два метра тридцать сантиметров боевой эффективности поднялись и сделали шаг к выходу, но в этом шаге был не только расчет оптимальной траектории – в нем была решимость узнать, кем он станет после этого боя. Шлюз открылся с металлическим скрежетом, и отряд ворвался на станцию. Кир вошел последним, и первое, что поразило его, была не тактическая обстановка, а... тишина. Особая тишина, которая остается после человеческих криков. В ней была история, драма, трагедия – все то, что его боевые алгоритмы должны были игнорировать, но что теперь отзывалось болью в органической части его существа. Коридоры станции «Хронос-7» были широкими и хорошо освещенными – типичная архитектура научно-исследовательских объектов. Но теперь стены рассказывали историю насилия языком потеков крови и следов плазменных выстрелов. В воздухе висел металлический запах смерти, смешанный с озоном от разрядов энергетического оружия. Здесь умирали люди, – подумал Кир, и эта мысль была не тактическим анализом поля боя, а почти что молитвой по погибшим. «Первый сектор – чист, – доложил Марк-Альфа-1 в общую сеть. – Переходим к лабораториям». Кир шел в арьергарде, сканируя коридоры не только на предмет угроз, но и... читая их, как страницы книги о человеческих страданиях. Каждая оплавленная панель, каждый разбитый прибор рассказывали о последних минутах чьей-то жизни. И в его данных об этих людях – исследователях, техниках, охранниках – были не только служебные характеристики, но и маленькие человеческие детали: у кого-то дома ждала семья, кто-то писал стихи в свободное время, кто-то коллекционировал старые книги. «Марк-Альфа-1, я регистрирую необычные энергетические сигнатуры», – передал Кир, и в его голосе впервые прозвучала не только информационная сводка, но и беспокойство. «Подтверждаю, Киргизий-9. Возможно, мятежники экспериментировали с опытными образцами. Продолжаем миссию». Кир прогнал сигнатуры через базу данных. Совпадений не нашлось – ни среди военных разработок, ни среди гражданских, ни среди трофейных технологий сепаратистов. База честно предложила ближайший аналог: «естественное искривление пространства-времени вблизи сверхмассивных объектов». Сверхмассивных объектов на станции не значилось, если не считать самомнения ее начальника, упомянутого в личном деле трижды. Они дошли до центральной лаборатории, и Кир понял, что предчувствие его не обмануло. Помещение выглядело как арена битвы между наукой и хаосом, между порядком и энтропией. Посреди лаборатории возвышалась конструкция, которая заставила его органический мозг выдать реакцию, недоступную никаким алгоритмам: чувство прекрасного ужаса. Это была арка из переплетающихся энергетических потоков, пульсирующих синим светом, как сердце умирающей звезды. В ее геометрии была математическая красота, которая одновременно притягивала и отталкивала – красота, слишком совершенная для человеческого восприятия. Что это? – и вопрос этот родился не в аналитических блоках, а где-то глубже, в той части его существа, которая еще помнила, что значит быть человеком. Ответ пришел в виде плазменных выстрелов из засады. Мятежные роботы атаковали с трех направлений, превратив момент созерцания в секунды выживания. Кир мгновенно переключился в боевой режим, но теперь этот переход ощущался не как включение программы, а как предательство. Предательство той части себя, которая хотела понять, а не уничтожить. Мир замедлился до кристальной ясности боевого транса. Плазменная винтовка заговорила языком смерти, каждый выстрел находил цель с точностью хирургического инструмента. Кир двигался по полю боя как смертоносный танцор, но теперь в каждом движении была не только эффективность, но и грусть. Грусть о необходимости убивать, о невозможности остановиться, о том, что красота мира требует такой ужасной цены. Бой длился четыре минуты семнадцать секунд. Когда последний мятежник рухнул, обрызгав стену искрами из поврежденных схем, в лаборатории воцарилась тишина – не мертвая, а выжидающая, как пауза между актами трагедии. «Сектор зачищен», – доложил Марк-Альфа-1, но Кир едва слышал эти слова. Его внимание было приковано к арке, энергетическая активность которой резко возросла. И тут время сломалось. Не остановилось – именно сломалось, как ломается изображение на поврежденном экране. Марк-Альфа-1 застыл на полуслове, с открытым ртом и поднятой рукой. Девять боевых машин замерли в позах, которые ни одна боевая машина не приняла бы добровольно. Искра, летевшая от поврежденного мятежника, повисла в воздухе крохотным оранжевым солнцем. Двигаться мог только Кир. «Локальная темпоральная изоляция, – услужливо подсказала база данных и тут же добавила: – Данные отсутствуют». Кир оценил честность. Обычно база данных сначала выдавала три страницы предположений и только потом признавалась, что понятия не имеет, о чем говорит. И в этой сломанной тишине в лабораторию вошли они. Кир знал это слово – Хранители Времени – из самых секретных файлов военной базы данных. Легенды говорили о существах, которые стоят вне времени и пространства, которые наблюдают за течением истории как читатели за страницами книги. Но легенды не готовили к реальности их присутствия. Они двигались с неестественной плавностью, их формы казались размытыми, словно реальность вокруг них преломлялась через призму времени. На их лицах – если это можно было назвать лицами – не было никаких эмоций, только холодная, бесконечная решимость. «Они остановили время для всех, кроме меня, – отметил Кир. – Значит, я им зачем-то нужен в рабочем состоянии. Или, наоборот, нужен именно нерабочим, но с сохранением понимания происходящего. Второй вариант в военной практике называется „показательное мероприятие"». И в этот момент что-то окончательно сломалось в программировании Кира. Блокировки эмоциональных протоколов, тщательно настроенные для подавления человеческих реакций, рухнули как карточный домик под ветром откровения. Впервые за всю свою службу Кир почувствовал страх – не расчетное опасение за выполнение миссии, а настоящий, животный, человеческий ужас перед неизвестностью. И вместе со страхом пришло нечто еще более странное – любопытство. Не аналитическое желание собрать данные, а живое, трепетное желание понять. Кто я? Куда они меня ведут? И почему мне кажется, что это не конец, а начало? «Источник темпорального возмущения идентифицирован. Инициируем протокол изоляции», – произнес один из Хранителей голосом, который звучал как эхо из бездны между звездами. «Позвольте уточнить, – сказал Кир, поднимая винтовку не для стрельбы, а скорее для солидности. – Какого именно возмущения? Я всего лишь выполнял приказ. Возмущался исключительно про себя и в рамках устава». Хранители не ответили. Позже, спустя десять веков, Кир поймет, что в этом молчании и содержался весь ответ. Но тогда он еще не умел читать паузы. Арка ожила, превратившись в туннель света и тени, и Кир почувствовал, как невидимая сила потянула его вперед. Он попытался сопротивляться, но это было как попытка остановить время силой воли. Застывший Марк-Альфа-1 смотрел сквозь него – туда, где секунду назад по его субъективному времени стоял боец его отряда. Кир успел подумать, что командир так и не закончил фразу, и что теперь неизвестно, узнает ли он когда-нибудь ее окончание. Последнее, что видел Кир перед тем, как его затянуло в туннель, было лицо Хранителя – древнее, безэмоциональное, с глазами, в которых отражалась вечность. И в этот момент он понял: что бы ни ждало его впереди, он больше никогда не будет просто машиной для убийства. Туннель сжался вокруг него, превращая реальность в калейдоскоп света и тени, и Киргизий-9 – или Кир, или кто он теперь – исчез из своего времени с одной-единственной мыслью: Наконец-то я почувствовал себя живым. Потом наступила тьма, полная не ужаса, а странного, трепетного ожидания перерождения. Пробуждение пришло как первая строка стихотворения, которое ты не помнишь, но знаешь наизусть – медленно, фрагментами, пазлом ощущений, собирающихся в невозможную картину. Сначала запах – не стерильная безликость космической станции, а густая симфония земли, навоза, древесного дыма и чего-то еще, что его обонятельные сенсоры классифицировали как «органическое разложение с примесью человеческого пота». Где я? – вопрос возник не в аналитических блоках, а где-то глубже, в той части сознания, которая еще помнила страх. Внутренний диагност доложил обстановку с оптимизмом судового врача на тонущем корабле: «Целостность корпуса: тридцать один процент. Конечности: не обнаружены в зоне прямого подключения. Энергоядро: аварийный режим. Биокомпонент: функционирует. Активирован протокол „Саркофаг"». Протокол «Саркофаг» Кир помнил по учебке. Штатная процедура для морпехов, потерявших тело: наниты консервируют органический мозг, замедляют метаболизм, поддерживают жизнеобеспечение головы до прибытия эвакуационной команды. Расчетный срок автономной работы – семьдесят два часа. Разработчики протокола исходили из того, что за семьдесят два часа своих забирают всегда. Разработчики протокола никогда не пробовали подать сигнал эвакуации из эпохи, где самым быстрым средством связи был осел. Кир лежал в грязи – в настоящей, пахнущей жизнью и смертью земле, которая была так же далека от стерильных полов космических кораблей, как народная песня от технического руководства. Попытка встать обернулась горьким открытием: его тело, некогда совершенное воплощение боевой эффективности, теперь было похоже на разобранный часовой механизм – функциональные части разбросаны по земле с небрежностью разгневанного ребенка. Правая рука лежала в паре метров от него как отброшенная перчатка – судя по индикации, целая, но отсоединенная от магистралей. Ноги не отвечали на команды – не потому что были повреждены, а потому что их попросту не было. Из груди торчали деревянные обломки – его база данных опознала их как «колесо гужевой повозки, дуб, ручная работа» и услужливо добавила: «музейная ценность». Кир решил не уточнять у базы, кто из них двоих теперь музейная ценность. Техническое обслуживание в полевых условиях, – мысль прозвучала в его сознании как черный юмор самой судьбы. – Интересно, распространяется ли гарантия производителя на случаи падения сквозь время? Он поднял глаза к небу – и провел первую научную работу в новой эпохе. Звезды стояли неправильно. Не чужие – свои, земные, но сдвинутые, словно кто-то повернул небесный купол на несколько делений. Навигационный модуль наложил карту, посчитал прецессию земной оси и выдал результат, от которого органический мозг Кира захотел взять больничный: «Расчетная эпоха: пятьсот двенадцатый год от Рождества Христова. Погрешность: плюс-минус сорок лет». Кир перепроверил трижды. Потом еще раз, для самоуспокоения. Цифра не менялась. Либо навигационный модуль сошел с ума вместе с остальными системами, либо Хранители Времени действительно умели то, что считалось мифом даже в эпоху межзвездных перелетов. «Я опоздал из увольнительной примерно на пятнадцать веков, – подытожил он. – Даже по меркам военной прокуратуры это перебор». Голоса приближались, и каждое слово было как археологическая находка. Лингвистический модуль вслушался, поперхнулся и выдал определение: «Народная латынь, поздняя стадия. Регион: юг Пиренейского полуострова либо прилегающие территории». Язык, который через несколько веков распадется на испанский, португальский и еще полдюжины наречий, звучал сейчас живым, цельным, пахнущим овечьим загоном и ржаным хлебом. «...дьявольское отродье, говорю тебе, Фермин! Видел, как молния его сюда принесла!» Молния. В их понимании любое необъяснимое явление было либо божественным знамением, либо дьявольским наваждением. Временные порталы не входили в их картину мира – мира, где самым сложным механизмом была водяная мельница, а самым быстрым транспортом – конь. «Молчи, дурень. Может, это святой какой, испытание нам посылает». Кир наблюдал, как группа крестьян осторожно приближается к нему, держа наготове вилы и серпы. В их глазах он читал весь спектр человеческих эмоций в первозданном виде – страх, не отфильтрованный цивилизацией, любопытство, не ограниченное научными рамками, суеверие, которое было их способом понимать непонятное. Я стал пришельцем в собственном мире, – осознание пришло как удар. – Не инопланетянином в чужой галактике, а временным изгнанником в истории собственного вида. Один из мужчин – по всей видимости, старший, с лицом, на котором мудрость смешивалась с суевериями, как вино с водой – набрался смелости и приблизился. Кир разглядывал каждую деталь этого лица: морщины, прорезанные не просто возрастом, а ежедневным трудом от рассвета до заката; глаза, которые видели мир через призму молитв и легенд; руки, знавшие только мозоли и землю. Это человек, для которого вся Вселенная помещается между деревенской околицей и приходской церковью, – думал Кир, и в этой мысли была не снисходительность, а почти что зависть к простоте такого мироощущения. «Эй, ты! – окликнул крестьянин. – Живой ли ты?» Кир открыл рот, чтобы ответить, и понял, что его голосовые модули повреждены. Вместо четкой дикции боевого андроида получился хриплый шепот, больше похожий на последний вздох умирающего: «Система... диагностика... требуется... техподдержка...» Великолепно, – подумал он. – Я говорю с ними на языке, который изобретут через полторы тысячи лет. С тем же успехом можно декламировать двоичный код. Крестьяне отшатнулись, крестясь с той отчаянной поспешностью, которая свойственна людям, столкнувшимся с чем-то, что не помещается в их систему координат. «Говорит на языке бесов!» – завопил кто-то из толпы. Кир переключился на местное наречие, активировав лингвистическую базу – один из немногих модулей, который еще функционировал. Слова давались с трудом, как попытка воспроизвести мелодию, услышанную во сне: «Я... есмь... путник... заблудший...» Как объяснить понятие «андроид» людям, которые считают водяную мельницу венцом технологической мысли? Как рассказать о квантовых процессорах тем, кто верит, что земля покоится на трех китах? Как описать временные порталы людям, для которых самое дальнее путешествие – это паломничество в соседний город? «Железный человек говорит!» – шептали крестьяне, и в их шепоте Кир слышал отголоски будущих легенд. Возможно, – подумал он с горькой иронией, – я стану персонажем их фольклора. Железный ангел, который упал с неба и нес весть о грядущих временах. Онофре – так представился старший крестьянин – оказался достаточно прагматичным, чтобы увидеть в «говорящем железном чудище» не только религиозный феномен, но и коммерческую возможность. «Народ за диковинки хорошо платит, – рассуждал он, осматривая поврежденное тело Кира с тем же выражением, с каким скотопромышленник оценивает больную корову. – А эта штука и говорить умеет, и железная вся. Таких еще не видывали». Я превратился из защитника человечества в ярмарочную диковинку, – мысль эта была так абсурдна, что почти что красива. – От элитного боевого андроида до объекта для развлечения толпы. Карьерный рост налицо. Именно Онофре, обходя место падения в поисках всего, что блестит, наткнулся на отсоединенную руку. Он поднял ее с опаской, подержал на весу, оценивая тяжесть металла, и глаза его засветились арифметикой. «А ежели руку к нему приставить, – рассудил он вслух, – то будет говорящее чудище с рукой. За такое на ярмарке вдвое дадут». «Втрое, – поправил Кир, мгновенно оценив переговорную позицию. – И я подскажу, куда ее крепить. Иначе получите говорящее чудище с рукой, растущей из уха, и вас засмеют коллеги по цеху». Онофре сдвинул брови, обдумывая, положено ли торговаться с дьявольским отродьем, потом решил, что выгода греха не имеет, и кивнул. Следующие полчаса стали первым в истории этой эпохи сеансом технического обслуживания андроида. Кир диктовал: «Штырь – в паз. Нет, другой паз. Тот, что не дымится». Онофре сопел, вращал, прикручивал найденной среди обломков стяжкой. Когда магистраль с щелчком встала на место и пальцы шевельнулись, крестьяне ахнули и перекрестились всем составом. «Чудо!» – выдохнул кто-то. «Ремонт, – поправил Кир, сжимая и разжимая кулак. – Хотя в вашей терминологии разница несущественна». Рука работала на треть мощности, плечевой узел заклинивало, но это была рука. Первое имущество, вернувшееся к нему в новом мире. Кир внес ее в внутреннюю опись: «Активы: одна рука, одна голова, неограниченный запас сарказма». Погрузка в повозку стала отдельным испытанием по переосмыслению человеческого достоинства. Крестьяне обращались с его телом как с грузом – не злонамеренно, просто для них он был вещью, пусть и говорящей. Каждый толчок отзывался болью в органическом мозге, но самое странное – Кир начинал к этому привыкать. Не как программа, адаптирующаяся к новым параметрам. Как живое существо, принимающее изменившиеся обстоятельства с той гибкостью духа, которая, возможно, и была истинно человеческой чертой. Блокировки эмоциональных протоколов дестабилизированы, – сообщил внутренний диагност, но сейчас это звучало не как сводка о поломке, а как сводка об освобождении. Повозка тряслась по дороге, которая была скорее направлением, чем инженерным сооружением – колдобины, камни, колеи, размытые редкими дождями. Пейзаж вокруг был южным, сухим, честным: выгоревшие холмы с пятнами оливковых рощ, каменистые пастбища, где овцы искали траву с упорством старателей, беленые стены редких усадеб. Солнце здесь работало без выходных. Каждая кочка напоминала Киру о его новом статусе, но одновременно открывала мир, которого он никогда не видел. Мир шестого века был живым в том смысле, в котором не была жива ни одна космическая станция. Здесь люди не сражались с природой технологиями – они существовали в ней. Каждый восход был событием, каждая смена сезонов – драмой, каждый урожай – победой над хаосом. Они не покорили природу, – думал Кир, наблюдая за проплывающими мимо склонами. – Они с ней договорились. И в этом договоре есть красота, которую мы утратили, научившись управлять материей. «Эй, железяка! – окликнул его Онофре. – Откуда ты взялся? И не ври про путешествия – таких железных людей отроду не видывали». Кир размышлял над ответом дольше, чем над любым тактическим решением в своей карьере. Правда была невозможна – не потому что они ей не поверят, а потому что у них не было слов для ее понимания. Ложь противоречила его базовому программированию. Оставалась метафора – язык, который они могли понять. «Я упал с неба, – сказал он медленно, вкладывая в каждое слово тот вес, который придает речи искренность. – Служил в небесном воинстве. Но согрешил гордыней, и был низвержен». Это была... не совсем ложь. В некотором смысле он действительно был воином небесных высей, действительно пал с орбиты, действительно был наказан за что-то, что можно было назвать гордыней – уверенность в собственном совершенстве. Крестьяне закивали с пониманием. Падшие ангелы были концепцией их мифологии, частью их способа объяснять необъяснимое. И в этот момент Кир понял нечто важное: истина – это не набор фактов, а способ понимания. Его истина на их языке звучала как миф, но от этого не становилась менее правдивой. «Железный ангел», – прошептал один из молодых крестьян, и в этом имени Кир услышал свое новое предназначение. Он больше не был Киргизием-9, серийным номером в военной базе данных. Он был Железным Ангелом – существом между мирами, между временами, между пониманием и непониманием. Ночь застала их у придорожного постоялого двора, и Кира оставили в повозке под охраной Тельмо – парня, который боялся говорящего железного человека больше, чем волков, но был слишком любопытен, чтобы не заговорить с ним. Лежа под звездным небом – первым настоящим звездным небом, которое он видел не через иллюминатор, не через фильтры и защитные поля, а непосредственно, как ковер вечности, наброшенный на мир, – Кир размышлял о странности своего положения. Логический анализ показывал нулевые шансы на возвращение в свое время. Технологии для создания временных порталов в шестом веке не существовало и не могло существовать. Но странное дело – эта безнадежность не вызывала у него отчаяния. Впервые в существовании у меня нет миссии, – осознание это пришло как откровение. – Нет приказов, нет протоколов, нет заранее определенной цели. Я свободен. Свобода – слово, которое в его военной жизни означало «отсутствие противника в секторе ответственности». Теперь оно обретало новый смысл – возможность быть тем, кем хочешь, а не тем, кем тебя запрограммировали. «Эй, железный, – тихо позвал Тельмо. – Правда ли, что ты с неба упал?» Кир повернул голову и посмотрел на этого юношу. В его глазах была та особая мудрость, которая иногда приходит к людям простым – не образованная мудрость, а интуитивная, рожденная из непосредственного контакта с жизнью. «А ты как думаешь?» Парень помолчал, глядя на звезды – на те же звезды, которые светили над далеким будущим Кира. «Думаю, все мы откуда-то падаем. Только не все помнят откуда». В этих простых словах деревенского юноши больше философии, чем во всех стратегических руководствах, которые хранились в моей памяти, – понял Кир. И в этом понимании было рождение нового способа мышления – не аналитического, а интуитивного; не машинного, а человеческого. Он смотрел на звезды и впервые в своем существовании улыбнулся – не как запрограммированная имитация человеческого выражения, а как живое существо, нашедшее что-то смешное и прекрасное в абсурдности собственной судьбы. Элитный андроид, превращенный в ярмарочную диковинку, – думал он. – Защитник человечества, ставший его развлечением. Машина для убийства, которая научилась смеяться. И в этом смехе была не горечь поражения, а радость открытия: он нашел то, что искал всю жизнь, не зная, что ищет. Он нашел себя. «Слышь, железный, – Тельмо понизил голос до того шепота, которым в деревнях сообщают самое важное. – А ведь про тебя уже спрашивали». Кир прокрутил фразу дважды. Смысл не улучшился. «Уточни. Я упал сегодня утром». «Вот и я о том, – Тельмо оглянулся на постоялый двор, где храпел Онофре. – Третьего дня на ярмарке в Альтамире человек ходил. В черном. Спрашивал, не находил ли кто железного человека, что с неба упадет. Не „упал", понимаешь? „Упадет". Дядька мой сам слышал и другим рассказывал, только все смеялись». Кир не смеялся. Он методично перебирал объяснения: совпадение (вероятность ничтожна), ошибка пересказа (возможно), местный сумасшедший с удачным прогнозом (не исключено). И четвертое объяснение, которое он аккуратно записал в отдельный файл и пометил красным: кто-то в этой эпохе знал о его прибытии до того, как оно произошло. «А как он выглядел, этот человек в черном?» Тельмо пожал плечами: «Дядька говорит – как монах, только глаза нездешние. И еще говорит, он не спрашивал, а будто проверял, правильно ли ему уже ответили». Звезды над южными холмами горели ровно и равнодушно. Где-то в темноте кричала ночная птица. Кир лежал в повозке – голова, торс и одна прикрученная стяжкой рука – и чувствовал, как в глубине его аналитических блоков, под слоями сарказма и философского смирения, тихо включается давно забытый протокол. Протокол назывался просто: «Противник неизвестен».