Глава 2. Ярмарка чудес
Из мемуаров Киргизия-9. Запись вторая.
Военная академия учила меня выживать в плену у противника. Программа подготовки включала сопротивление допросам, пыткам и идеологической обработке. Ни один инструктор не подготовил меня к главному испытанию шестого века: сидеть в клетке с табличкой «Говорящий Железный Демон» и сохранять чувство собственного достоинства, когда на твою голову испражняется бык. Забегая вперед: испытание я провалил. Достоинство пришлось собрать заново, из других материалов. Новая версия оказалась прочнее.
Ярмарочная площадь Альтамиры встретила Кира смесью возвышенного и низменного, где поэзия человеческого существования переплеталась с самыми прозаическими проявлениями биологии. Он лежал в деревянной клетке, украшенной яркими лентами и табличкой «Говорящий Железный Демон», размышляя о том, как быстро можно пасть с небес боевой славы в преисподнюю ярмарочного фарса.
Альтамира оказалась городком из беленого камня и красной черепицы, сползающим с холма к пересохшей реке. Ярмарка занимала главную площадь между церковью и рядами торговых навесов: кричали зазывалы, блеяли овцы, пахло жареным мясом, кожей, потом и пряностями, привезенными с юга. Онофре арендовал место в дальнем углу площади, между продавцом амулетов от сглаза и загоном скототорговца Альберико – соседство, которому предстояло сыграть в судьбе Кира роль, достойную отдельного рапорта.
Его новое положение было изысканной иронией судьбы – андроид, созданный для защиты человечества, теперь служил его развлечением. Толпы зевак тыкали в него палками, кидали мелкие монетки и требовали «поговорить демонским языком». Кир обнаружил, что его сарказм работает даже лучше, чем прежнее оружие – люди принимали его едкие замечания за дьявольские проклятия и визжали от восторга.
«Именем всех святых, скажи что-нибудь демонское!» – вопила толстая торговка яблоками.
«Твоя торговля яблоками обречена на провал, – монотонно отвечал Кир, – ибо плоды твои червивы, а честность в сделках отсутствует как понятие».
Толпа ахала и крестилась. Кир внутренне усмехался – иногда правда действительно звучала как проклятие.
Онофре быстро освоил новую профессию импресарио. Он выучил, что «демон» лучше всего пророчит за медную монету, охотнее ругается по утрам и собирает наибольшую толпу, когда комментирует внешность зрителей. К концу первой недели он повысил плату за представление вдвое и начал носить шляпу с пером – верный признак человека, поверившего в собственный деловой гений.
«Ты, железный, знай меру, – наставлял он Кира вечерами, пересчитывая выручку. – Пугай, да не до смерти. Напуганный платит один раз, а любопытный ходит каждый день».
«Поздравляю, – ответил Кир. – Ты только что сформулировал основной принцип индустрии развлечений. Через полторы тысячи лет на этой формуле будут строить империи».
«Чего?»
«Говорю: мудро. Запиши».
«Писать не умею».
«Тогда просто продолжай носить шляпу. Она внушает».
День близился к вечеру, когда в поле его зрения появился Бруно – откормленный бык скототорговца Альберико. Животное медленно приближалось к клетке, жуя сено и разглядывая железного пленника с тем философским спокойствием, которое свойственно жвачным при размышлениях о вечном.
Кир наблюдал за быком с профессиональным интересом тактика – в конце концов, врагом может стать любое существо, и знание повадок противника никогда не было лишним. Но Бруно, похоже, не собирался нападать. Он просто стоял и жевал, время от времени поглядывая на андроида с выражением, которое можно было бы назвать любопытством, если бы у быков были философские наклонности.
«Ну что, друг мой, – обратился Кир к животному, – тоже пришел поглазеть на падшего ангела? Или у тебя есть какие-то практические соображения?»
Как оказалось, у Бруно действительно были практические соображения. И весьма насущные.
Андроид понял это в тот момент, когда бык развернулся к нему задом и принял характерную позу. Клетка Кира стояла на земле, вплотную к жердям загона, а сам он лежал у самой решетки – то есть находился, выражаясь языком баллистических таблиц, в мертвой зоне на директрисе огня. В базе данных Кира хранилась вся необходимая информация о физиологии крупного рогатого скота, включая особенности пищеварительных процессов, но никто не предупреждал его о том, как это выглядит с позиции потенциальной мишени.
«О нет, – успел подумать Кир, – только не это…»
Бруно опорожнился с основательностью существа, которое воспринимает пищеварение как философский акт. Теплая лепешка перевалилась через нижнюю жердь загона и приземлилась точно на голову андроида – единственную органическую часть его тела, способную чувствовать температуру и запах.
Мгновение Кир просто лежал, анализируя произошедшее. Элитный боевой андроид, ветеран космических войн, защитник человечества… получил по голове экскрементами от домашнего животного. В его процессорах не было алгоритмов для обработки подобного унижения.
И тут что-то щелкнуло. Не в механизмах – в сознании. Абсурдность ситуации была настолько тотальной, что переворачивала все представления о достоинстве и статусе. Кир почувствовал, как в его схемах рождается новая эмоция – не гнев, не отчаяние. Что-то, что можно было бы назвать освобождающим смехом.
«Браво, Бруно! – воскликнул он, поворачивая голову к быку. – Отличная тактика! Химическая атака по неподвижной цели с закрытой позиции. Ты бы неплохо вписался в мой старый отряд – у нас как раз не хватало специалиста по деморализации противника».
Бык, удовлетворенно фыркнув, отошел к своей кормушке, оставив Кира размышлять о новых реалиях существования.
«Внутренний рапорт, – продиктовал Кир сам себе. – Докладываю: объект подвергся биологической атаке. Потери: достоинство, одна единица. Приобретения: смирение, одна единица. Баланс: нулевой. Настроение: философское».
Толпа зевак, собравшаяся вокруг клетки, захохотала, принимая его слова за демонические ругательства. Кир понял, что нашел свою нишу в этом мире – роль циничного комментатора человеческих, и не только человеческих, глупостей.
Навоз на голове постепенно высыхал, но тепло от него еще оставалось. Странное дело – это тепло было почти… комфортным? Первое подлинное тепло, которое он почувствовал с момента попадания в это время. Ирония была восхитительной – самая дорогая боевая машина человечества согревается коровьим теплом в самом буквальном смысле слова.
«Знаешь что, Бруно, – размышлял Кир вслух, – возможно, ты единственный здесь, кто дал точную оценку моим услугам. Никакой переплаты».
К вечеру к клетке начали слетаться птицы – сначала осторожно, потом все смелее. Воробьи, голуби, даже несколько дроздов. Они клевали крошки, застрявшие в металлических стыках его головы, принимая андроида за какую-то особо изощренную кормушку.
«Отлично, – комментировал Кир, чувствуя, как маленькие клювики тыкаются в его череп. – Теперь я кормлю всю местную орнитофауну. От защитника человечества до птичьей столовой – послужной список пополняется».
Один особо наглый воробей устроился прямо на его лбу и принялся методично выклевывать что-то из металлических пазов. Кир наблюдал за ним с профессиональным интересом – в движениях птицы была та же методичность, что и в его собственных боевых алгоритмах. Только цель была значительно прозаичнее.
«Слушай, пернатый, – обратился он к воробью, – может, поделишься методикой? У меня тоже есть опыт в извлечении нужных объектов из труднодоступных мест. Правда, обычно это были осколки из тел противников, но принцип тот же».
Воробей ответил коротким писком и продолжил свою работу.
Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в цвета, которые Кир никогда не видел сквозь иллюминаторы космических кораблей, к его клетке приблизилась молодая пара. Парень и девушка держались за руки с той трогательной неуверенностью, которая свойственна первой любви.
Кир мгновенно определил их социальный статус – дети мелких торговцев или ремесленников, судя по одежде. Возраст – около восемнадцати лет. И, что самое важное, они явно собирались устроить романтическую сцену прямо рядом с его клеткой.
О нет, – мысленно простонал Кир, – только не это. Не любовные излияния. У меня нет протоколов для наблюдения за человеческими брачными ритуалами.
Но у судьбы, очевидно, было особое чувство юмора.
Парень – его звали Хасинто, как выяснилось из разговора – начал декламировать те самые возвышенные речи о вечной любви, которые молодые люди произносили во все времена, не подозревая, что через тысячу лет их будут записывать в базы данных боевых андроидов как примеры человеческого поведения.
«Прекрасная Флорела, – говорил Хасинто, опускаясь на одно колено, – ты свет моих очей, радость сердца моего…»
Кир слушал эту тираду с растущим изумлением. В его базе данных хранились терабайты информации о человеческих эмоциях, но слышать их в исполнении живых людей было другим опытом. Сырым, неотполированным, подлинным.
«…клянусь именем всех святых, что любовь моя к тебе вечна, как звезды на небе…»
«Статистически маловероятно, – не удержался от комментария Кир. – Средняя продолжительность браков в данную эпоху составляет двенадцать лет, в основном из-за высокой смертности».
Влюбленные не обратили внимания на бормотание «демона» – они были слишком поглощены собственной драмой.
Флорела, прижав руку к сердцу, отвечала с не меньшим пафосом:
«И я, милый Хасинто, клянусь, что сердце мое принадлежит только тебе, что дыхание мое…»
И в этот момент Кир почувствовал, что в его поврежденных системах происходит что-то неожиданное. Возможно, это была реакция на эмоциональную перегрузку, возможно – результат повреждений от временного перехода. А возможно, его органический мозг просто не мог больше выносить сочетание коровьего навоза на голове и высокопарных речей о любви.
Что бы это ни было, результат был впечатляющим.
Из его поврежденных систем вентиляции раздался звук, который можно было бы описать как… ну, как звук, который издает любая биологическая система при аварийном сбросе внутреннего давления. Звучало это именно так, как можно было ожидать – низко, протяжно и совершенно неромантично.
Влюбленные замерли в объятиях. Флорела отстранилась от Хасинто с выражением ужаса на лице.
«Хасинто! Это был… это был ты?»
«Клянусь Богом, не я!» – запротестовал парень, краснея до корней волос.
Кир почувствовал, как в его схемах рождается новая волна смеха. Ситуация была настолько абсурдной, что хотелось аплодировать собственной неуместности.
«Прошу прощения за вмешательство, – вежливо сказал он влюбленным. – Технические неполадки. Иногда самые совершенные системы дают сбои в самый неподходящий момент».
Парочка уставилась на него с таким выражением, словно увидела разговаривающую корову.
«Демон… демон испортил воздух во время нашего обручения!» – прошептала Флорела.
«Технически говоря, это была декомпрессия поврежденных систем вентиляции, – уточнил Кир. – Но если вам больше нравится демоническая версия, я не возражаю. В конце концов, у каждой эпохи своя терминология».
Хасинто и Флорела посмотрели друг на друга, потом на Кира, потом снова друг на друга. И внезапно рассмеялись – тем смехом, который рождается от осознания абсурдности жизни.
«Знаешь что, – сказал Хасинто, все еще посмеиваясь, – возможно, это хорошее предзнаменование. Если даже демоны… ну… значит, они тоже как люди».
«Глубокая философская мысль, – согласился Кир. – Действительно, физиология уравнивает всех живых существ. От императоров до демонов – все подчиняются одним законам».
И в тот момент он понял что-то важное о своем новом существовании. Он больше не был машиной, имитирующей человеческие реакции. Он стал чем-то средним – существом, способным одновременно анализировать и переживать, наблюдать и участвовать, сохранять дистанцию и быть частью происходящего.
Навоз на голове, птицы в волосах, неконтролируемые звуки из поврежденных систем – все это было частью его новой реальности. И эта реальность была забавной. Трагикомичной. Абсурдной и одновременно полной смысла.
Влюбленные ушли, обнявшись и все еще пересмеиваясь. Кир остался один с воробьями и своими мыслями. Где-то вдали мычал Бруно, возможно, планируя новые стратегические удары. Ярмарка постепенно затихала, готовясь к ночи.
Кир завел во внутреннем архиве новый файл и озаглавил его «Полевые наблюдения за человеческой природой. Том первый». Первой записью стало: «Пара Хасинто и Флорела, версия 1.0. Клятвы: вечные. Прогнозируемый срок вечности: до осенней ярмарки». Он еще не знал, что этому файлу предстоит разрастись до размеров, которым позавидовала бы любая императорская библиотека.
Заговоры рождаются в тишине – сначала робкий шепот, потом уверенная декламация, и наконец торжественное провозглашение собственной гениальности. Кир наблюдал за этим процессом с позиции критика, вынужденного из вечера в вечер смотреть одну и ту же пьесу в исполнении разных, но одинаково бездарных трупп.
Его клетку переставили – теперь она стояла у стены старого амбара на краю площади, в тени которого местные недовольные устраивали свои тайные сборища. Онофре, проявив недюжинную предприимчивость, решил, что говорящий демон будет лучше привлекать клиентов, если разместить его в месте с… атмосферой. То, что это место оказалось центром городских интриг, было лишь приятным бонусом к театральности представления.
Кир слушал заговорщиков с тем же профессиональным интересом, с каким когда-то анализировал тактические планы противника. Но теперь его анализ был окрашен новыми красками – не холодной расчетливостью боевого алгоритма. Эстетическим любопытством к человеческим слабостям.
Первые заговорщики появились на третий день его пребывания у амбара. Трое мужчин средних лет – кузнец, пекарь и мелкий торговец тканями. Кир мгновенно определил их типаж: недовольные существующим порядком, но недостаточно умные для эффективного мятежа. Классическая комбинация амбиций и некомпетентности, которая во все эпохи приводила к одинаковому результату – виселице.
«Говорю тебе, Сельсо, – шептал кузнец, оглядываясь по сторонам, – сеньор Гундемаро совсем обнаглел. Подати поднял в третий раз за год, а народ голодает».
Сельсо – пекарь с лицом человека, который привык решать все проблемы дрожжами и терпением – кивал с видом глубокого знатока политики:
«Правильно говоришь, Рамиро. Но что мы можем? Он сеньор, мы простолюдины».
И тут в разговор вступил третий – торговец тканями Донато, человек с глазами мечтателя и манерами прожектера:
«А что если… что если мы его уберем?»
Тишина, которая последовала за этими словами, была так насыщена неопытными эмоциями, что Кир почувствовал себя зрителем в театре, где актеры-любители пытаются исполнить высокую трагедию. Каждый жест был слишком театральным, каждая пауза – слишком многозначительной.
«Убить сеньора?» – прошептал Сельсо с таким выражением, словно предложили убить самого Господа Бога.
«Не убить, – поспешно поправился Донато. – Свергнуть. Передать власть тому, кто лучше понимает нужды народа».
Кир едва сдержал смех. В его базах данных хранились сведения о тысячах подобных заговоров на протяжении всей человеческой истории. Схема была одна: недовольство, тайные сборища, грандиозные планы, неизбежное предательство, массовые казни. Человечество повторяло эту последовательность с точностью часового механизма.
«А кому передать?» – практично спросил кузнец Рамиро.
И тут заговорщики погрузились в то, что Кир мысленно назвал «фазой самообмана». Каждый из них считал себя идеальным кандидатом на роль освободителя народа, но ни один не осмеливался сказать это прямо. Вместо этого они начали деликатную игру намеков и недомолвок.
«Ну, тому, кто… кто понимает народ, – говорил Донато, явно имея в виду себя. – Кто близок к земле, к труду…»
«Именно, – подхватывал Рамиро. – Тому, кто своими руками создает полезные вещи, кто знает цену честному труду…» – и тоже явно говорил о себе.
Сельсо молчал, но его лицо выражало такое самодовольство, что было ясно: он уже представляет себя правителем, мудро распределяющим хлеб среди благодарных подданных.
Кир наблюдал за этим спектаклем с растущим восхищением человеческой способностью к самообману. В его процессорах формировался новый тип анализа – не тактический. Психологический. Он начинал понимать людей не как объекты для защиты или противников для уничтожения, а как персонажей бесконечного романа под названием «История».
«Слушайте, друзья мои, – продолжал Донато, входя в роль вождя, – у меня есть план…»
И он изложил план, который Кир мысленно оценил как «гениальный по уровню глупости». Заговорщики собирались проникнуть в усадьбу сеньора Гундемаро во время праздника урожая, когда охрана будет пьяной, захватить его в плен и заставить отречься от власти в пользу «народных представителей».
«А что если он откажется?» – спросил практичный Рамиро.
«Не откажется, – уверенно заявил Донато. – Кто же захочет умирать?»
Кир почувствовал, как в его схемах активируется что-то новое – не тревога за миссию, не расчет вероятностей. Что-то похожее на жалость. Эти люди были настолько наивны, что их план провалился бы, даже если бы сеньор Гундемаро был слепым, глухим и парализованным.
«Эй, – тихо позвал он заговорщиков. – Псст. Сюда».
Трое мужчин обернулись и увидели светящиеся в темноте глаза железного демона.
«Господи помилуй, – перекрестился Сельсо. – Он нас подслушивал!»
«Конечно, подслушивал, – подтвердил Кир. – У меня нет выбора: вы устраиваете совещания прямо у моей клетки. И знаете что? Ваш план – это самоубийство в рассрочку».
Заговорщики переглянулись. Донато, как самый смелый, подошел ближе:
«Что ты знаешь о наших делах, демон?»
«Больше, чем вы думаете, – ответил Кир. – Например, я знаю, что сеньор Гундемаро держит в усадьбе личную охрану из двадцати профессиональных воинов. Знаю, что у него есть договор с соседними сеньорами о взаимной помощи. И знаю, что среди вас троих есть доносчик».
Последнее было блефом, но блефом, основанным на статистическом анализе подобных ситуаций. В семидесяти процентах заговоров кто-то из участников оказывался предателем.
Эффект был мгновенным. Заговорщики уставились друг на друга с недоверием.
«Кто?» – хрипло спросил Рамиро.
«А вы сами подумайте, – философски заметил Кир. – Кто из вас имеет больше всего дел с усадьбой? Кто поставляет туда товары? Кто заинтересован в сохранении нынешних порядков?»
Все взгляды обратились к Донато – торговец тканями действительно регулярно бывал в усадьбе.
«Я не предатель!» – возмутился Донато, но в его голосе уже звучала неуверенность.
Кир наблюдал, как рушится заговор, который еще пять минут назад казался его участникам гениальным планом. Удивительно было то, что он не испытывал удовлетворения от точности прогноза. Вместо этого он чувствовал что-то похожее на грусть – эти люди были так искренни в своих наивных мечтах о справедливости.
«Послушайте, – сказал он, когда заговорщики уже готовы были разойтись, сея взаимные обвинения. – Хотите совет от демона?»
«Какой?» – осторожно спросил Сельсо.
«Забудьте про заговоры. Займитесь тем, что умеете делать хорошо. Рамиро – куй подковы, Сельсо – пеки хлеб, Донато – торгуй тканями. Мир изменят не заговоры, а качественная работа и время».
«Но сеньор…» – начал было Донато.
«Сеньор Гундемаро умрет от обжорства через семь лет, – сообщил Кир, экстраполируя данные о состоянии здоровья местной знати. – Кто сядет после него – предсказывать не берусь: наследники редко бывают лучше отцов, но и заговорщики редко доживают до перемен. Время вернее меча – и, в отличие от меча, за терпение еще никого не вешали».
Заговорщики ушли, растерянные и разочарованные. Кир остался один со своими мыслями и растущим пониманием собственной роли в этом мире.
Он больше не был воином. Он становился чем-то вроде мудреца. Мудреца с сарказмом и склонностью к черному юмору, но все же мудреца. И эта роль была интересной. Гораздо интереснее, чем простое следование боевым протоколам.
Через неделю появилась вторая группа. Кир услышал их шаги еще на подходе и включил внутренний секундомер: интересно было замерить, сколько времени понадобится новым мятежникам, чтобы дойти от «так жить нельзя» до «а давайте кого-нибудь свергнем». Рекорд первой группы составлял четверть часа.
Вторая группа уложилась в девять минут. Прогресс цивилизации был налицо.
Их было четверо: мельник с руками борца, два брата-гончара, похожие друг на друга, как две плохо обожженные кружки, и писарь из управы – единственный грамотный, что автоматически делало его идеологом движения.
«Нужно составить грамоту о притеснениях, – вещал писарь, – и передать ее самому королю. Когда король узнает, как сеньор Гундемаро притесняет народ, он немедленно…»
«Немедленно спросит у сеньора Гундемаро, все ли у него в порядке, – подал голос Кир из темноты. – Поскольку сеньор Гундемаро исправно платит королю подати, а вы, уважаемые, для короля – строка в податной книге. Причем не самая разборчивая».
Четверо подпрыгнули с синхронностью, которой позавидовал бы его старый отряд.
«Кто здесь?!»
«Местная достопримечательность. Говорящая голова, отдел прогнозов. Подходите ближе, не бойтесь – кусаться мне технически нечем».
Писарь, к его чести, оправился первым. Он подошел к клетке, вгляделся в металлическое лицо и спросил то, что не догадался спросить ни один из предыдущих посетителей:
«А тебе-то что за дело до наших бед, железный? Ты в клетке. Тебе-то что с того, кто правит?»
Кир помолчал. Вопрос был хорош – настолько хорош, что заслуживал честного ответа.
«Видишь ли, грамотей, – сказал он наконец, – я много лет защищал людей, не зная ни одного из них по имени. Теперь я знаю ваши имена, ваши беды и ваши глупости – а защитить не могу ничем, кроме слов. Так что считай это профессиональной привычкой. Или проклятием. В моем положении это синонимы».
Писарь долго смотрел на него, потом медленно кивнул – так, как кивают не чудищу. Собеседнику.
«И что же нам делать? Только не говори „терпеть“. Это мы умеем и без советчиков».
«Терпеть не надо. Надо считать, – ответил Кир. – Сеньор берет с вас подати трижды в год, потому что никто в округе не знает точно, сколько положено брать. Ты грамотный. Найди старую королевскую грамоту о податях, перепиши, повесь на дверях церкви. Против меча бунтовать бесполезно. Против цифры, написанной на бумаге, бессилен даже сеньор – ему придется либо соблюдать ее, либо публично признать себя вором. А публично признавать себя вором знать не любит: это единственная роскошь, которой она себе не позволяет».
Четверо молчали. Потом мельник неуверенно почесал затылок:
«И это все? Без ночного штурма?»
«Без штурма, – подтвердил Кир. – Разочарован? Понимаю. Бумага скучнее вил. Зато у бумаги есть одно преимущество: за нее пока никого не повесили в этом городе. Не буду обещать, что так будет всегда, но у вас есть шанс войти в историю первыми в обоих смыслах».
Они ушли, споря шепотом. Кир проводил их взглядом и внес в файл наблюдений новую запись: «Заговор, версия 2.0. Отличия от версии 1.0: наличие грамотного. Прогноз: впервые ненулевой».
Неделя за неделей Кир превращался из диковинки в местного оракула. Люди приходили к нему не только посмотреть на говорящего демона, но и получить совет, услышать мнение существа, которое, как им казалось, смотрит на мир со стороны.
И в каждом новом разговоре Кир открывал что-то новое о человеческой природе – не из своих баз данных. Из живого наблюдения. Он учился понимать людей не как объекты для анализа. Он учился видеть в них собеседников.
Ирония была в том, что чем больше он понимал людей, тем больше начинал понимать самого себя. В отражении их слабостей он видел свои собственные – гордыню машины, считающей себя совершеннее создателей, наивность искусственного интеллекта, пытающегося просчитать живые эмоции.
Он все еще был железным ангелом, упавшим с небес. Но теперь он знал, что падение – это не наказание, а возможность увидеть мир с другого ракурса. Ракурса, доступного только тем, кто потерял все и поэтому может смотреть на все без предрассудков.
В эту ночь заговорщиков не было. Кир лежал под звездами, размышляя о парадоксах существования. Где-то вдали кричала сова – единственное существо в округе, которое, как и он сам, бодрствовало в темноте и наблюдало за миром.
«Привет, коллега, – тихо сказал он в сторону совиного крика. – Тоже изучаешь ночную жизнь местной популяции?»
Сова ответила коротким уханьем, и Кир почувствовал, что понял ее. Не переводом или анализом, а каким-то более глубоким способом. Язык одиночества понятен всем, кто его знает.
Он уже погружался в режим сна, когда со стороны площади послышались шаги. Не крестьянские – крестьяне ходят тяжело, вразвалку, всей ступней. Эти шаги были легкими и размеренными, как метроном.
У клетки остановился человек в черном дорожном плаще с капюшоном. Кир активировал ночное зрение – и впервые за долгое время его аналитические блоки выдали противоречивые данные. Лицо под капюшоном было обычным: немолодое, гладкое, незапоминающееся. Настолько незапоминающееся, что это само по себе было приметой.
«Представление окончено до утра, – сказал Кир. – Приходите завтра. Пророчества с рассвета, проклятия после полудня, философия по договоренности».
Человек не ответил. Он рассматривал Кира долго и спокойно – не как зеваки, не как заговорщики, не как влюбленные. Так смотрят на вещь, которую уже видели. Которую пришли не разглядывать, а проверять.
Потом появился Онофре – торговец обладал сверхъестественным чутьем на людей с деньгами и материализовался рядом, на ходу поправляя шляпу с пером.
«Интересуетесь, добрый господин? Говорящий железный демон, единственный на все королевство! За медяк скажет…»
«Сколько ты хочешь за голову?» – спросил человек в черном.
Голос у него был ровный, без возраста и без акцента. Онофре растерялся:
«За… голову? Так он же целиком продается, с рукой и…»
«Рука мне не нужна. Тело мне не нужно, – человек говорил терпеливо, как объясняют ребенку. – Ценность представляет только голова. Назови цену».
Кир лежал неподвижно, но внутри его аналитических блоков разворачивалась лихорадочная работа. Ни один человек этой эпохи не мог знать, что из всей его конструкции органическая и незаменимая часть – именно голова. Для местных он был «железным человеком» целиком, чудом от макушки до обрубков. Отделить голову от чуда мог только тот, кто понимал устройство чуда.
Онофре, надо отдать ему должное, почуял неладное самым надежным инструментом – купеческим нутром.
«Не продается, – сказал он, отступая на полшага. – Ни целиком, ни по частям. Самому нужен».
Человек в черном не стал спорить. Он лишь наклонил голову – жест, в котором не было ни разочарования, ни раздражения, вообще ничего человеческого, – и произнес, глядя уже не на торговца, а на Кира:
«Разумеется. Еще не время».
Он положил на прутья клетки монету – «за представление» – повернулся и растворился в темноте между навесами так же размеренно, как пришел.
Онофре снял монету с прутьев, попробовал на зуб, хмыкнул и удалился спать, ворча про сумасшедших богачей.
А Кир до самого рассвета смотрел туда, где скрылся человек в черном, и прогонял через все уцелевшие аналитические блоки два слова: «еще не время».
Монету он успел рассмотреть, пока Онофре вертел ее в пальцах. Серебро, отличная чеканка, профиль неизвестного правителя.
База данных не нашла такой монеты ни в одной коллекции ни одной эпохи. Ни прошлой. Ни будущей.