Из всего отряда призванных выжила только я

Первым, что Ника почувствовала, был холод медальона, впившегося в кулак. Чужой герб отпечатался на ладони так глубоко, будто хотел остаться там навсегда, и только эта боль убеждала ее, что она еще жива.

Она лежала на боку под перевернутой телегой, подтянув колени к животу, и не шевелилась так долго, что правая рука перестала быть рукой и сделалась деревянным предметом, положенным рядом. Ника начала с себя, как учили на подстанции: сперва считаешь свое, потом чужое. Ноги слушаются. Ребра ноют, но воздух ходит без хрипа и без свиста. Кровь на щеке засохла коркой и стягивает кожу, кровь чужая. Значит, цела.

Только после этого она разрешила себе посмотреть наружу.

Рассвет поднимался медленно, нехотя, словно и ему не хотелось смотреть на то, что лежало внизу. Туман стелился по выжженной земле, серо-голубой и густой, будто кто-то разлил по полю разбавленное молоко. Из молока торчали то рука в знакомой перчатке, то расколотый щит, то древко без знамени. Между телами перемигивались теплые точки: догорали не костры, а все, что осталось от заклинаний, которыми их так щедро наделили. Угли были единственным теплым пятном на всем этом поле.