Глава 2. Полая

— Тихо, — выдохнул голос ей в самое ухо, едва слышно. — Не дыши. Смотри в землю.

Ника замерла. Рука, зажавшая ей рот, была твердой и пахла дымом и хвоей, человеческой, живой. Пальцы держали крепко, но не давили, и это ее почему-то успокоило больше всего: так держат не для того, чтобы задушить, а для того, чтобы человек не наделал глупостей.

Мародер с иглой стоял в трех шагах. Он повел острием вправо, влево, снова вправо, и цепочка на его запястье тихо звякнула. Ника видела только сапоги и нижний край плаща, потому что смотрела в землю, как было велено.

Потом за спиной у мародера что-то вспыхнуло.

Ника не поняла сразу, что это. Метрах в тридцати, у самой кромки поля, над травой поднялось и повисло тусклое синее свечение, точно такое, какое бывало над Стасом, когда он не бил, а просто держал заряд в ладони. Свечение подрагивало и медленно уползало в сторону оврага.

— Синий пошел! — крикнул кто-то из мародеров. — Живой, что ли, уполз?

Пятеро повернулись разом, как повернулась бы стая. Крючья застучали по земле, кожа заскрипела, и вся эта деловитая, жующая, переговаривающаяся артель потянулась к синему огню, толкаясь и переругиваясь. Человек с иглой шагнул было следом, приостановился, посмотрел на иглу, потом на пустое место, где сидела Ника, и снова на иглу. Он не пошел за остальными.

Рука с Никиного рта исчезла. Она услышала за спиной короткое движение, шорох ткани и негромкий звук, который ни с чем нельзя спутать, если ты три года ездила на ножевые.

Когда она обернулась, мародер лежал лицом вниз, а человек в темном плаще вытирал нож о его же капюшон. Немолодой, с колючей седой щетиной и лицом, обветренным до цвета старой кожи. Плащ на нем был из тех же темных лоскутов, что у мародеров, но глаза обычные, серые, усталые, человеческие.

— Он тебя не видел, — сказала Ника. Голос вышел не свой. — Он смотрел на иглу. Он тебя не видел, и ты его...

— Он тебя записал, — оборвал незнакомец. Он снял с руки убитого цепочку с иглой и сунул за пазуху. — А теперь пошли, пока эти не разобрались, что синий у них ненастоящий.

Ника не двинулась. Она смотрела на лежащего и машинально считала то, чего считать уже не имело смысла.

— Он был жив полминуты назад.

— И через час на тебя вышли бы двое верховых с сетью. — Мужчина поднялся с корточек, оглядел ее с ног до головы, задержался на сером, лишенном всякого сияния силуэте, и что-то в его лице дрогнуло, будто он увидел то, чего ждал очень давно. — Полая. Надо же. Я уж думал, не доживу.

— Кто ты такой?

— Влад. — Он помолчал. — Когда-то меня тоже призвали. Спасать Астерлин. Три круга назад, по-вашему лет двенадцать. Из моего отряда не выжил никто. Кроме меня. Знаешь, почему я выжил?

Ника посмотрела на свои руки, серые, тусклые, без единой искры.

— Потому что у тебя не было дара.

— Потому что у меня не было дара, — кивнул он. — Идем. Скоро рассветет, а на свету мы уже не такие невидимые.

Он вел ее прочь от поля низиной, вдоль русла пересохшего ручья, где туман держался гуще. Шел быстро, пригнувшись, и говорил вполголоса, не оборачиваясь, будто выкладывал то, что носил в себе годами.

— Астерлин умирает уже двести лет, — говорил он. — Из Разлома лезут твари, армии не справляются. И тогда придворные призыватели нашли выход. Они тянут людей из других миров, таких, как ты, как я, и на Алтаре Наречения зажигают в них дар. Яркий. Заметный. А потом выводят вперед, к самой кромке. Знаешь, зачем?

— Чтобы мы сражались.

— Чтобы вы светили. — Влад сплюнул под ноги. — Дар это приманка. Двенадцать факелов в ночи. Твари идут на них и отворачиваются от настоящих городов, от настоящих армий. Вас зовут героями, ведут через весь дворец под цветами, а на деле вы наживка. Свежая, каждый круг. Их не интересует, победите вы или нет. Важно, чтобы вы горели ярко и умерли не слишком быстро.

Ника остановилась. В горле встал ком, не от страха, от ярости.

— Лея, — сказала она. — Ей было восемнадцать. Стас думал, что это игра. Артем... — Она осеклась и стиснула медальон. — Они знали, что мы все умрем. С самого начала знали.

— Каждый призыватель знает, — глухо сказал Влад.

Он привел ее в старую волчью нору под вывороченным корнем, расширенную лопатой до размеров человеческого логова. Внутри пахло сухой землей и салом. Влад закрыл лаз щитом из плетеных прутьев, зажег огарок в жестянке и только тогда сел, вытянув ноги, и стало видно, как он устал.

— Ешь, — сказал он и бросил ей полоску вяленого мяса. — Не думай, ешь. Думать будешь потом, а потом у тебя может не быть сил.

Ника ела и смотрела на его левую руку. Он держал ее странно, чуть на отлете, и когда брал что-то, брал двумя пальцами.

— Покажи, — сказала она.

— Что показать?

— Руку. Я три года на скорой отработала. Паника убивает быстрее, чем рана, а рука у тебя убивает медленно и давно.

Влад посмотрел на нее, хмыкнул и стянул перчатку. Кисть была старая, кривая, два пальца срослись под неправильным углом, а по тыльной стороне тянулся рубец, стянувший кожу в веревку.

— Кость сломана и срослась как попало, — сказала Ника. — Это уже не чинится. Но вот здесь у тебя рубец тянет сухожилие, и через год ты не разожмешь ладонь совсем. Рубец можно разминать. Каждый день, по счету, до боли. Это некрасиво и долго, но пальцы у тебя останутся.

— И все? — спросил он. — Никакого волшебства?

— Никакого. Разминать. Каждый день.

Влад засмеялся коротко, беззвучно, будто закашлялся.

— Двенадцать лет никто не сказал мне ничего полезнее, — сказал он. — Покажи, что он тебе оставил.

Она разжала кулак.

Осколок в медальоне вспыхнул, едва оказавшись на свету, и Влад отшатнулся, будто увидел змею. Потом медленно, осторожно взял медальон двумя пальцами, и осколок тут же потускнел, стоило Никиной руке отдалиться. Приблизила ладонь, снова разгорелся. Отвела, погас.

— Он гаснет рядом со мной, — прошептала она.

— Не гаснет, — поправил Влад, и голос у него сел. — Ты его пьешь. Это осколок Якоря, того самого кристалла, что держит призыв. Вся их магия завязана на него. А ты... — Он посмотрел на нее почти с ужасом. — Полая не просто не светит, девочка. Полая гасит. Все, что горит магией, рядом с тобой глохнет. Ты можешь погасить Якорь. Ты можешь оборвать призыв навсегда, чтобы после тебя сюда больше никого не притащили на убой.

— Проверь, — сказала Ника.

— Что?

— Проверь на чем-нибудь. Я не буду верить на слово человеку, который час назад перерезал горло при мне.

Влад долго молчал. Потом полез за пазуху и достал плоский медный кругляш на шнурке, теплый на вид, с процарапанной по краю вязью.

— Тихий фонарь, — сказал он. — Греет и светит на ладонь вокруг, а дальше ничего. Двенадцать лет со мной. Держи.

Ника взяла кругляш.

Он погас сразу, без сопротивления, будто только и ждал повода. Металл в ее пальцах стал холодным, вязь по краю потемнела и осыпалась серой пылью, и в норе разом сделалось темнее на один огонек. И одновременно с этим что-то произошло у нее в голове.

Это было похоже на то, как выходишь из комнаты и на пороге забываешь, зачем шел. Только комната была большая, и Ника поняла не сразу, чего в ней не хватает. Она попыталась вспомнить номер квартиры, в которой прожила шесть лет. Дом помнила. Подъезд помнила, третий, с домофоном, который заедал в мороз. Этаж помнила. Номера не было. На месте номера было ровное, чистое, спокойное ничто, как на том камне в белом зале.

— Что с тобой? — спросил Влад.

— Ничего, — сказала Ника и положила мертвый кругляш ему на колено. — Устала. Извини за твой фонарь.

Он посмотрел на осыпавшуюся вязь, потом на нее, и промолчал, и это молчание было хуже вопроса.

— Тогда почему я еще жива? — спросила Ника, чтобы не молчать. — Если я так опасна.

— Потому что они думают, что ты сдохла вместе с остальными, — ровно сказал Влад. — И молись, чтобы думали и дальше. Как только магистр Корвин узнает, что на поле уцелела Полая, он бросит на тебя все. Не тварей, своих. Живой ты для них страшнее целого Разлома. Разлом им нужен, он кормит их власть. А ты можешь все это оборвать одним касанием.

— Корвин это кто?

— Первый магистр Круга Наречения. Тот, кто подписывает список. — Влад провел большим пальцем по мертвой вязи, как гладят собаку, которую придется усыпить. — Он не чудовище, если тебе от этого легче. Он считает. У него в кабинете висит карта королевства с городами, и в каждом городе цифра, сколько там живых. Двенадцать чужаков в четыре года против этих цифр. Он спит спокойно, девочка. Он спит лучше нас с тобой.

Ника смотрела на кляксу, оборвавшую последнее слово Артема. «Найди Яко...» Теперь она знала, чем оно кончалось. Найди Якорь. Не свети, беги, найди Якорь. Он вложил ей в руку не память о себе, он вложил задание.

— А ты сам почему все еще здесь, Влад? — спросила она вдруг. — Двенадцать лет без дара, без искры, зная все это, почему не ушел за море, не спрятался в какой-нибудь дыре подальше от Разлома?

Он не ответил сразу, и это молчание сказало больше любых слов.

— Потому что из моего отряда тоже кое-кто оставил мне медальон, — сказал он наконец, глухо. — Ее звали Рая. Она умела вытягивать воду из камня, и на второй день напоила ею целую деревню, и в деревне ее носили на руках. А на пятый день она светила ярче всех нас. — Он застегнул ворот, будто ему стало холодно. — Так что не спрашивай меня про смелость, девочка. Я просто дольше тебя опаздываю.

— Она погибла?

— Не знаю, — сказал Влад. — В этом и дело.

Где-то далеко за спиной, там, где осталось поле, протяжно взвыл рог. Ему ответил второй, ближе. Влад вскинул голову, вслушался, и лицо его стало жестким.

— Нашли следы, — сказал он. — Раньше, чем я думал. — Он раскидал ногой огарок, откинул плетеный щит и потянул ее за рукав, разворачивая. — В столицу напрямую нельзя, там нас перехватят на первой же заставе. Пойдем в обход. Через кромку Разлома.

— Через... к тварям? — Ника не поверила. — Ты же сам сказал, они идут на свет. А ты ведешь меня прямо к ним.

— Именно поэтому люди Корвина туда не сунутся, — отрезал Влад. — А твари нас с тобой не видят. Две пустые тени пройдут там, где сгорит целая армия. — Он помолчал, и в голосе его появилось что-то новое, осторожное. — Только держись рядом и не отходи ни на шаг. У самой кромки бродит кое-что похуже тварей. Тот, кого они слушаются. Говорят, когда-то он тоже был призванным. Как ты. Как я. Только он не умер и не сбежал. Он стал их частью. Его зовут Нареченный.

Они выбрались наверх. Рассвет уже разошелся по всему небу, и туман оседал, и впереди, за грядой, небо было не серым, а мутно-лиловым, как кровоподтек трехдневной давности.

Влад остановился на гребне, полез за пазуху и разжал кулак.

На его ладони лежала снятая с мертвого мародера игла на цепочке. Она не смотрела на Нику, хотя Ника стояла в шаге. Игла развернулась острием туда, к лиловому небу, вглубь Разлома, и подрагивала, натягивая цепочку, как поводок.

— Она показывает на пустоту, — сказал Влад очень тихо. — И там пустота больше, чем ты.