Глава 3. Кромка Разлома

Кромка Разлома не была похожа ни на что, что Ника видела в жизни. Земля здесь трескалась черными жилами, из трещин сочился тусклый лиловый свет, и туман над ними закручивался медленными воронками, словно вода, уходящая в слив. Воздух гудел на одной низкой ноте, от которой ныли зубы. Влад шел первым, ступая точно по камням, и знаками велел ей повторять каждый его шаг.

— Не наступай в свет из трещин, — шепнул он. — И что бы ни услышала, не отвечай. Здесь любят звать голосами тех, кого ты потеряла.

— А если это будет и правда кто-то из наших? — не удержалась Ника. — Если кто-то еще...

— Из ваших там нет никого, — оборвал Влад, не оборачиваясь. — Живых. Запомни это, девочка, и иди молча.

Твари были повсюду. Ника видела их теперь ясно, вблизи, без спасительного тумана: длинные, безглазые, они скользили меж черных жил, поводя из стороны в сторону слепыми головами. Одна прошла так близко, что Ника ощутила исходящий от нее могильный холод, и не заметила ее, будто Ника была камнем, пустым местом, дырой в самой ткани мира.

Влад оказался прав. Здесь, среди тварей, в первый раз за четыре дня она была в безопасности. От этой мысли хотелось смеяться и плакать разом.

Они пробирались все дальше, от камня к камню, огибая столбы лилового света, бьющие из земли. Влад читал эту мертвую местность, как штурман читает карту: где переждать, где проскользнуть, где вжаться в скалу и не дышать, пока мимо течет очередная безглазая вереница. Ника считала шаги и держала медальон в кулаке, и с каждым десятком шагов он все ощутимее теплел.

На четвертой сотне шагов ее позвали.

Голос пришел справа, из низины, где лиловый свет стоял особенно густо. Он был тонкий и молодой и звал ее так, как звала Лея в первый день, когда потерялась во дворце и Ника нашла ее в галерее у окна.

— Ника-а. Ника, я тут. Мне холодно.

Ника остановилась.

Она знала все, что положено знать. Она знала, что Лея погибла, что голос лжет, что здесь любят звать голосами тех, кого ты потеряла. Она знала это ровно так, как знает про инфаркт человек, у которого прихватило под лопаткой: знает и все равно идет на кухню за таблеткой, а не звонит в скорую. Ноги сами развернулись в сторону низины.

Влад поймал ее за плечо и вжал в камень, придавив всем весом, и держал, пока голос не позвал еще трижды и не ушел.

— Оно называет тебя по имени, — сказал он потом, когда они отдышались. — Это плохо. Оно не должно тебя слышать.

— Она называла меня по имени.

— Она. — Влад посмотрел на нее долгим взглядом. — Хорошо. Пусть будет она. А теперь скажи мне вслух, как ее звали. Полностью.

— Лея Штерн.

— Запомни, как ты сейчас это сказала, — велел он. — Каждый раз, когда услышишь ее в тумане, говори себе полное имя. Тварь имени не знает. Тварь знает только, что тебя цепляет.

Через час они вышли к тому, что когда-то было лагерем.

Ника не сразу поняла, на что смотрит. Между двумя черными жилами, на пятачке сухой земли, стояли остатки палаток, серые от времени, натянутые на кости кольев. Круг из закопченных камней. Опрокинутый котелок. У самого края, приваленные к валуну, лежали двенадцать походных мешков, аккуратно, в ряд, как складывают вещи, когда собираются вернуться.

— Круг назад, — сказал Влад, глядя мимо. — Или два. Тут все одинаково стоит, время сюда не заходит.

Ника присела у валуна. На камне были процарапаны имена, чужие, незнакомые, в столбик, двенадцать строк. Последние две дописаны другой рукой, торопливо, кривее. Под именами шли черточки, много, наискось, сгруппированные по пять, и она машинально сосчитала первые ряды и бросила.

— Что это за палочки?

— Дни, — сказал Влад. — Кто-то из них жил долго. Считал.

— Сколько?

— Не считай, — сказал Влад. — Правда, не надо.

Она все равно сосчитала потом, ночью, по памяти, и получилось сорок один.

Дальше кромка пошла вверх, и Влад достал иглу.

Он держал ее на вытянутой цепочке, и острие все время смотрело в одну сторону, в лиловое зарево за грядой, и подрагивало, натягивая цепочку так, что цепочка звенела.

— Что она делает? — спросила Ника.

— Показывает, где магии нет, — сказал Влад. — Ловчие ищут ею беглых с погашенным даром. Она мертвая железка, и ей хорошо там, где мертво. Рядом с тобой она успокаивается. — Он повернул ладонь, и игла качнулась к Нике, замерла, потом снова упрямо вывернулась в сторону зарева. — А там ей еще лучше, чем рядом с тобой. Понимаешь, что это значит?

— Что там пусто.

— Что там пусто на много верст. — Он спрятал иглу. — Двенадцать лет я думал, что Якорь в столице, в Круге Наречения, под тремя замками. Все так думают. А он не в столице.

— Артем написал: найди Якорь. Он не сказал где.

— Он и не знал где. — Влад мотнул головой в сторону гряды. — Зато знала эта железка, и я двенадцать лет носил бы ее в кармане и не догадался посмотреть, если бы не встретил тебя.

Ника посмотрела на зарево. Оно висело низко и ровно, и от него шел не свет, а как будто отсутствие света, старательно окрашенное в лиловое.

— Тогда идем туда, — сказала она.

— Нет.

— Влад.

— Нет, — повторил он. — За той грядой кромка кончается, дальше старая дорога на столицу в обход застав. Еще час, и мы выберемся. У меня в городе есть люди, у меня есть где тебя спрятать и чем тебя кормить, а туда, — он ткнул большим пальцем за плечо, — туда ходят один раз. Тебе четыре дня в этом мире. Ты даже не знаешь, чего боишься.

— Я знаю, чего боюсь, — сказала Ника. — Я боюсь, что через четыре года на это поле выведут следующих двенадцать, и одна из них будет держаться за чей-нибудь рукав, как за поручень.

Влад отвернулся первым.

— Час, — сказал он. — Дай мне час, выведи ноги из кромки, поешь, поспи. Потом спорь сколько хочешь.

Она согласилась, и это была ошибка, но узнала она об этом позже.

Чем ближе они подходили к самой глубокой трещине, тем сильнее грелся металл. Ника перекладывала медальон из ладони в ладонь, как горячую картофелину, и старалась думать о снеге, как он велел. У края огромного провала, где лиловый свет бил из земли сплошным столбом, осколок под крышкой вдруг вспыхнул так, что просочился наружу сквозь металл, и Нику качнуло.

Мир поплыл.

Она услышала голос. Тот самый, теплый, отеческий, из белого зала. «Вы избраны... вы герои...» Только теперь под медом этого голоса Ника расслышала другое: скрежет, голод, что-то древнее и жадное, что пряталось за каждым красивым словом. И она поняла разом, без слов и без доказательств, простую вещь, от которой ей стало холоднее, чем от близости твари: в белом зале с ними говорил не человек.

И она увидела, на одно ослепительное мгновение, как призыв рвет ткань между мирами. Как каждый новый отряд, зажженный на Алтаре, не закрывает Разлом, а делает его шире. Как королевство, спасаясь, само кормит то, от чего бежит. Двести лет одной и той же ошибки. Двенадцать факелов за раз, круг за кругом, и Разлом все голоднее, все ближе к городам.

Она увидела карту. Не рисунок, а само знание, вложенное прямо в голову: десятки полей, точно таких же, как то, с которого она бежала, разбросанных по всей границе королевства, и на каждом когда-то догорал свой отряд. И под всеми этими полями, глубоко, в темноте, шла одна и та же черная жила, и все жилы сходились в одну точку, и точка эта была за грядой.

— Ника! — Влад тряс ее за плечо. — Ника, назад! Ты светишься!

Она очнулась. Осколок в ее кулаке пылал сквозь пальцы белым, чистым светом, не лиловым, не золотым, а таким, какого у Разлома не было никогда. И вся кромка вокруг них замерла. Каждая безглазая голова повернулась в их сторону. Не на свет дара, на его отсутствие. На дыру, которая вдруг засияла.

— Погаси его, — прохрипел Влад, вставая между ней и провалом. — Спрячь в кулак, вожми в грудь, что угодно. Медленно. Не беги, побежишь, догонят.

Ника стиснула медальон обеими руками, и белый свет неохотно ушел обратно под металл.

И вместе с ним ушло еще что-то.

Она поняла это сразу, потому что теперь знала, как оно бывает. Мать. Ника помнила мать полностью: голос, руки, привычку поправлять воротник чужим детям, синий халат с прожженным рукавом. А лица не было. На месте лица было ровное, спокойное ничто, и сколько Ника ни поворачивала память так и эдак, лицо не собиралось, будто его аккуратно вырезали ножницами и вынули.

Она стояла с медальоном у груди и очень тихо, чтобы Влад не услышал, сказала себе: ладно. Это цена. Значит, такая цена.

Твари не двинулись. Они не бросились. Они ждали, застыв слепыми головами в ее сторону, и это молчаливое, терпеливое ожидание было страшнее любой атаки. Будто не они охотились на нее, а кто-то охотился на них всех и уже занес руку.

— Уходим, — одними губами сказал Влад. — Тихо. К гряде.

Они успели сделать двенадцать шагов.

Потом справа, там, где не было ни трещин, ни тварей, ни тумана, что-то щелкнуло сухо и коротко, и в землю у Никиной ноги на ладонь ушел короткий черный болт с белым оперением.

Влад остановился так резко, будто налетел на стену. Он смотрел не на болт. Он смотрел на оперение, и лицо у него делалось все более неподвижным.

— Этого не может быть, — сказал он.

Туман раздался.

Из него вышли люди. Восемь человек в сером, с закрытыми лицами, шли развернутой цепью, спокойно, привычно, и держали кромку так же уверенно, как держал ее Влад. У каждого на груди висел медный кругляш, и все восемь кругляшей были темные, погасшие. У девятой, шедшей чуть впереди, в руке была игла на цепочке, и острие иглы смотрело точно в Нику.

Женщина сдвинула вниз серый платок, закрывавший лицо. Ей было лет сорок, и левую щеку от виска до подбородка пересекал старый ожог.

— Ника Дорн, — сказала она без всякого выражения, будто зачитывала из списка. — Магистр велел передать, что ты числишься погибшей.

Она помолчала и добавила:

— Это можно оставить как есть.