Глава 9. Страница, вырванная сто лет назад

Мы читали ее на полу, потому что стола в комнате не было, а к кровати я лист нести не хотела: мне казалось, бумага испугается.

Ардан держал плошку в вытянутой руке и не шевелился. Багровый свет ложился на желтый лист косо, и буквы в нем стояли тесно, как люди в очереди за солью: прабабка Аглая писала мелко и экономила место.

Первая половина листа была законом. Тем самым, который я читала в четырнадцать лет из детского ужаса и с тех пор помнила наизусть, только в нашей книге он обрывался на середине фразы, а я всю жизнь думала, что так и надо.

«О свидетеле.

Свидетелем при кровном союзе ставится тот, у кого нет своего конца, ибо связанный не может держать чужую нить, руки заняты. Свидетель не участвует, но закон его помнит и с него не спрашивает, покуда он безымянен. Кто назван по имени при двух живых свидетелях, тот входит в счет, и с него спрашивают, как со всех.

Имя возвращают именем. Кто хочет вернуть человеку его имя, отдает свое: и отданное забывают все, кто его знал, и книги, и камни. Не забывает только тот, кто отдал: ему оставляют помнить, чтобы знал, чем заплатил, и не считал, будто отделался дешево. Иначе не бывает, и торга тут нет.

Об отказе.

Отказ одного передает союз свидетелю, ибо нить должна лежать в чьей-то руке.

Отказ обоих, сказанный в один голос и в один вдох, союз закрывает, ибо передать некому.

О третьей крови.

Третья кровь, отданная добровольно, закрывает узел. Но тот, кто отдает, не возвращается к тому, чем был. Ибо закрытый узел отдает назад все, что брал, и все взятое уходит туда, откуда взято, а кто жил на взятое, тот дальше живет на свое, если оно у него осталось».

Я дочитала до этого места и остановилась.

– Дальше, – сказал Ардан.

– Подожди. – У меня замерзли пальцы. – Подожди, я считаю.

Он ждал. Он умел ждать не хуже Хранителя, только по-другому: тот ждал, как ждет паук, а этот, как ждут у чужой двери, когда там плачут.

Я посчитала. Сосчиталось быстро и скверно.

– Мама, – сказала я, повернувшись к кровати. – Ты жива на взятом.

Она смотрела на меня. Нить у меня под сердцем приняла ее ответ, и ответ был короткий.

«Да».

– Сколько?

«Восемнадцать лет».

Я положила лист на колени и стала смотреть в пол, потому что на нее смотреть не могла. Пол был хороший: гладкие плиты, в трещинах багровый свет, и в одной трещине застряла белая крупинка Гневкиной соли.

Ардан опустился рядом на корточки.

– Мирана.

– Я поняла, – сказала я. – Я все поняла с первого раза, я не дура. Если мы закроем узел, взятое уйдет туда, откуда взято. Она восемнадцать лет живет на чужом. Значит, она...

Я не договорила. Есть слова, которые не выговариваются в комнате, где лежит тот, о ком они.

«Мирана», сказала нить.

– Нет, – сказала я. – Молчи.

«Я умерла восемнадцать лет назад, девочка. Меня просто не отпустили».

– Я сказала, молчи!

Я крикнула это вслух, в голос, и он ударился о свод и вернулся ко мне некрасивым и чужим. Ардан не тронул меня и не стал утешать, и я была ему за это благодарна больше, чем за брод, за перевязанную ладонь и за все пять ночей его молчания.

Я перевернула лист.

На обороте почерк менялся. Начиналось то, что Аглая писала уже для себя, наспех, с кляксами, и буквы валились вправо, как валится человек, который пишет лежа.

«Кто будет читать: не верьте мне на слово, проверьте по себе. Я проверила и заплатила.

Я звала его трижды и трижды он не назвался. На четвертый раз он ответил, думая, что я не слышу, ибо я лежала в горячке и он полагал меня без памяти. Он сказал: Дан.

Я вписываю, как слышала. Если кому пригодится, берите. Мне уже нет.

И не реви. Читай дальше».

Дальше не было ничего. Лист кончался.

Я сидела на полу в сотне локтей под землей и держала в руках страницу, которую сто лет назад вырвали из нашей книги, и на этой странице чужая мертвая женщина писала мне «не реви», как писала на полях моего детства.

– Дан, – сказал Ардан очень тихо.

– Не вслух, – сказала я. – Не сейчас.

Он кивнул. И мы оба одновременно посмотрели на арку, за которой было темно.

Ночи под землей нет. Есть только то, что плошки горят ровно и что глаза в конце концов начинают слипаться, и по этому и считаешь.

Ардан обошел дом и вернулся с водой, сухарями из чьих-то запасов столетней давности и с известием, что выхода нет ни одного: шахта, по которой мы падали, отвесная и гладкая, а все прочие ходы ведут в архив и в спальню, и больше никуда. Мы ели эти сухари, размачивая в воде, и они пахли пылью.

– Спроси меня, – сказал он вдруг.

– Что?

– Что угодно. – Он положил сухарь обратно в миску. – Мирана, я не знаю, что во мне мое. Я помню колыбельную, я помню руки у печки, я помню, как мне сказали, что ее забрали, и как я две недели не разговаривал. Это чужая работа, и я ее не вижу. Я могу вообще всю жизнь быть чужой работой. Спрашивай, я отвечу, а ты слушай под ложечкой.

Я подумала.

– Зачем ты пришел за мной в Терновый Дол?

– Потому что Ведана прислала письмо, – сказал он. – Одну строчку: «В роду выросла девка, у которой хватит крови. Приезжай или приедет он». Я приехал.

Тихо.

– Ты хотел поставить союз?

– Я хотел посмотреть, – сказал он. – А потом я увидел, как ты в Ночь Долгого Огня отобрала у пьяного Ставра дубину и не дала ему добить собаку, и как ты потом эту собаку тащила к тетке, и меня перестал интересовать закон. Вот тогда я захотел поставить союз. И это стыдно, и я это говорю вслух, потому что через нить все равно не соврешь.

Тихо. Совершенно тихо.

– Ты меня три раза отговаривал.

– Четыре, – сказал он. – Четвертый раз ты не считала, ты уже держала нож.

– И ты все равно дал мне резать.

– Дал.

– Почему?

Он долго смотрел в миску с размокшими сухарями.

– Потому что он бы приехал через месяц, – сказал Ардан. – И потому что я хотел, чтобы это был я. Оба ответа мои, Мирана. Я не выбираю из них тот, который красивее.

Под ложечкой было тихо, и я вдруг разозлилась на эту тишину так, как не злилась ни разу за восемь дней. Мне не нужна была его правда даром. Мне хотелось, чтобы он врал и чтобы я его на этом ловила, и чтобы у меня был повод.

– Ненавижу твою нить, – сказала я.

– Она и твоя.

– Вот поэтому и ненавижу.

Мать позвала меня, когда Ардан ушел в архив разбирать бумаги.

Она позвала не словом, а так, как зовут, потянув за рукав. Я села на пол у изголовья, и она положила мне на волосы ладонь, и ладонь была легкая, как сухой лист.

«Смотри», сказала нить.

И я увидела.

Не вспомнила, а увидела, чужими глазами, так же как в первое утро у колодца: горящее поле за Терновым Долом, и черное небо над ним в искрах, и всю деревню на меже с ведрами и мокрыми рогожами. Все там. До последнего человека, потому что поле это хлеб, а дома подождут, дома не горят.

И пустую улицу. И чужого человека в сером плаще, который идет по этой пустой улице спокойно, не торопясь, и открывает калитки одну за другой, и смотрит.

И молодую женщину с годовалым ребенком на руках, которая стоит у своего плетня и не побежала к полю.

«Я знала, что он придет за огнем, а не за пожаром», сказала нить. «Огонь это чтобы все ушли на межу. Он не жег ради жестокости. Он никогда не делает лишнего».

Я видела, как женщина у плетня отдает ребенка соседке. Как она говорит с человеком в плаще, и лица у обоих ровные, как у торгующихся на ярмарке. Я не слышала слов. Я слышала счет, потому что она считала вслух и загибала пальцы.

«Я выторговала восемнадцать лет», сказала нить. «Он хотел взять тебя сразу, годовалую, потому что с младенца тянуть удобнее и дольше. Я дала ему себя вместо тебя и еще выторговала три вещи. Чтобы к тебе не подходили до восемнадцати весен. Чтобы Ведана осталась в доме. И чтобы имя тебе дала она, а не он».

– Имя, – сказала я.

«Имя. Я тогда не знала про закон, я знала только, что он всех переименовывает, и мне это было противно. Я торговалась за то, что казалось мне мелочью. Восемнадцать лет я лежу тут и думаю, что это была единственная вещь, которую я сделала правильно».

Я держала ее руку и молчала.

«Он сдержал все три. Он всегда держит. Потом он записал тебя в книгу рода Каей, и в бумаги Ланой, и в счет старейшин Даной, и решил, что обошел меня. А имени, которое дала тебе Ведана, у него нет».

– Мама, – сказала я. – Как тебя зовут?

Ладонь на моих волосах дрогнула.

«Ярина», сказала нить. «Меня зовут Ярина. Я восемнадцать лет боялась, что забуду».

Варг пришел во втором часу нашего подземного утра.

Он спустился по шахте на веревке, спокойно, как спускаются в колодец за упавшим ведром, и веревку эту потом обрезал сверху кто-то из тех двадцати, и она упала кольцами ему под ноги. Он посмотрел на нее и хмыкнул.

– Доверия нет, – сказал он.

Лицо у него было разбито с левой стороны, и рукав на правой руке он держал прижатым к боку.

– Кто? – спросил Ардан.

– Сотник старейшин. Ему не понравилось, что я разговариваю с вами по имени. – Варг сел прямо на пол и стал развязывать мешок, который принес на плече. – Это не главное. Слушайте условия, я их запомнил слово в слово, он заставил меня повторить трижды.

Он достал из мешка и положил передо мной нож.

Бабкин. С зазубриной у острия. Тот самый, которым он меня резал и которым я потом резала нить у себя на запястье.

– Он возвращает, – сказал Варг. – Просил передать: чтобы ты не тратила время на железо. Он говорит, ты уже пробовала и знаешь, чем кончается.

Я взяла нож. Рукоять была теплая, он нес его у тела.

– Дальше.

– Завтра на закате. Наверху, в большой зале старой усадьбы. При двадцати свидетелях от старейшин, при мне и при нем. Ты говоришь три слова добровольно и в полном разуме, они это заверяют подписью, союз переходит к нему. После этого он отпускает Ардана живым, дает ему коня и день пути форы, снимает с рода клеймо, и старейшины вас больше не ищут.

– А если нет?

Варг посмотрел на Ардана, потом на меня, и я увидела, что самое трудное он оставил на конец.

– Если нет, он не станет никого убивать, – сказал Варг. – Он сказал: убивать глупо, мертвые не дают. Он сказал так: «Я оставлю их обоих живыми и здоровыми. Просто Валлен проснется и не вспомнит, что у него на запястье и откуда. Он будет ходить по свету с нитью, которая тянет его к незнакомой женщине, и всю жизнь считать это болезнью. А она пусть смотрит».

В комнате стало очень тихо.

Я знала, что он не врет. Я знала это не через нить, а просто так: человек, который стер четырехлетнему ребенку мать и заменил ее чужой женщиной, такое умеет и такое сделает.

– Он мастер, – сказал Ардан хрипло. – Он правда так может.

– Может, – сказал Варг. – Я видел. Он так сделал с конюхом, который увидел лишнее. Конюх до сих пор работает на конюшне и здоровается со мной как с чужим.

Я положила нож на колени.

– Варг, – сказала я. – Ты сказал ему, что купишь мне два дня.

– Один купил, – сказал он. – Второго не дал.

– Почему ты вообще это делаешь?

Он поднял на меня глаза, и в них было то же, что вчера в арке: человек, нашедший свое место и не полюбивший его.

– Потому что я двенадцать лет точил нож на тех, кого он мне назвал, – сказал Варг. – И теперь я хочу хоть раз потратить себя на то, что выбрал сам. Это все. Красивее не будет.

Потом он спросил про отца.

Я рассказала, как могла: что мертвый старик у кровати восемнадцать лет держит Ярину за руку, что он отдал третью кровь и закрыл свой узел, и что он не прятался от Варга, а уходил от него подальше, чтобы долг не перешел на сына.

Ярина подтвердила. Она сказала это через меня, а я повторяла вслух, слово за словом, и Варг слушал, глядя в пол, и один раз вытер лицо рукавом, и мы оба сделали вид, что этого не было.

– Мать у тебя умерла по-настоящему, – сказала я в конце. – От горячки, в тот же год. Тебе не соврали, тебе просто не сказали, что она умерла раньше него, а не позже.

– Двенадцать лет, – сказал Варг. – Двенадцать лет я жил с тем, что меня бросили.

– Тебя не бросили, – сказала я. – Тебя оставили. Это разные вещи, только ты их сейчас не отличишь.

Я сказала это и услышала собственную тетку. Слово в слово, ее интонацией, ее манерой резать по живому и не извиняться, и мне вдруг стало так по ней тошно, как не было все восемь дней.

Варг ушел спать в архив. Ардан заснул сидя, привалившись спиной к стене у входа, с ножом на коленях, и во сне у него дергалось плечо.

Я осталась с матерью.

Я сидела на полу, положив на колени желтый лист и раскрытый «Свод неотменимого», и складывала одно с другим, как складывают две половины разбитой миски.

Имя возвращают именем. Кто хочет вернуть человеку его имя, отдает свое, и отданное забывают все, кто его знал. Кроме того, кто отдал. Этому оставляют помнить.

Все забудут. Ведана. Йора. Кузнец Мирон. Гневка. Терновый Дол, где я родилась и где меня звали через забор. И тот, кто спит у входа с ножом на коленях и который сегодня ночью назвал меня моим именем так, что у меня встало в горле горячее.

А я буду помнить. Всю жизнь буду носить в себе слово, которым меня больше никто не позовет.

Я сидела и примеряла это на себя, как примеряют чужой тулуп: тяжело ли, влезу ли, дотяну ли до весны.

А потом я наклонилась к желтому листу, к четвертой строчке снизу, и прочитала вслух то, что там было написано. Шепотом. Себе. Одно короткое слово в три буквы.

– Дан.

Плошки не погасли. Свод не обрушился. Ничего не случилось.

Только мертвый старик у кровати разжал пальцы.

Я услышала, как они разошлись: сухо и мелко, будто хрустнула хворостина под снегом. Рука его соскользнула с руки Ярины и легла на колено, и ладонь осталась открытой, пустой, как у человека, который наконец отдал.

А из темноты за аркой, снизу, сбоку, отовсюду, где в этом доме жил багровый свет, сказали спокойно и совсем близко:

– Не в спину, Мирана.

Я не двинулась. Я сидела с раскрытой книгой на коленях и слушала, как в комнате стоит человек, которого в ней нет.

– Имя в спину не считается, – сказал он. – Закон требует в лицо и при двух живых свидетелях. Так что приходи на закат и приноси, чем платить. А чем платят, ты уже прочитала.

И потом, уже тише, откуда-то из-под пола:

– Аглая тоже прочитала. Она дошла до этой строчки и легла умирать. Спроси себя честно, девочка: ты собираешься платить или ты собираешься хотеть?