Глава 4. Огонь в горах

Огонек на склоне стоял неподвижно, как будто ждал, пока мы решим, что делать дальше. Я слышала, как трещит костер, как ветер шевелит сухую траву у самой кромки света, и как стучит мое собственное сердце – глухо, слишком часто, в такт натянутой до звона нити между мной и Арданом.

– Она не выйдет к нам, – сказал он, не оборачиваясь. – Она вышла к вам. Разница есть.

– Какая?

– Такая, что я ей – чужой. А вы мне – связанная. По крови.

Я поднялась, подхватила мешок. Нож бабки Агафьи лег в ладонь тяжелой, знакомой тяжестью, и я перехватила его так, чтобы лезвие не блеснуло на свету костра.

– Не нужно, – тихо сказал Ардан. – Мне ваш нож не страшен. Вы и сами это знаете.

– Это не вам, – ответила я.

Он наконец обернулся. В свете углей лицо его было наполовину светлым, наполовину черным, и глаза блестели – не отсветом пламени, а чем-то своим, темным, что я научилась за эти восемь дней не замечать, но не переставала помнить.

– Тогда тем более не нужно. Если вы думаете, что она нападет на собственную дочь…

– Я не знаю, что она сделает, – перебила я. – Я не видела ее двенадцать лет. Я не знаю даже, узнает ли она меня.

Он молчал так долго, что я уже решила – промолчит. Но потом он сказал, глядя на погасший до пепла угол костра:

– Она узнает. По нити. Вы унаследовали ее, только вы этого еще не поняли.

Я застыла.

– Что вы сказали?

– Я сказал то, что должен был сказать на первый день, – он поднял на меня взгляд, и я впервые увидела в нем не насмешку, а что-то очень похожее на усталость. – Но вы спросили меня о другом. Вы спросили, зачем я вас везу. А не то, почему нить тянется к вам так, как тянется.– Вы знали мою мать, – сказала я, и это был не вопрос. Это было утверждение, сорвавшееся с губ раньше, чем я успела его взвесить.

Ардан медленно надел на плечо лямку мешка, подбросил дров в костер так, что пламя лизнуло небо, и сказал – негромко, будто себе:

– Я знал ее лучше, чем хотел бы знать кого-либо в этих горах.

Нить дернулась. Я почувствовала это всем телом – остро, как удар, и на миг мне показалось, что я слышу не его голос, а чужой, женский, и где-то очень далеко, в снегу и камне.

– Вы хотите сказать… – начала я и осеклась, потому что слово, которое вертелось на языке, было слишком страшным, чтобы произнести его вслух у костра, в чужой темноте, накануне встречи с матерью.

– Я не хочу сказать. Я говорю, – он перешагнул через костер, оказавшись рядом со мной, так близко, что я слышала его дыхание. – Ваша мать не была вам врагом. Но она была тем, из-за кого ваш отец ушел из рода. И тем, из-за кого вы до сих пор носите чужую кровь в жилах, не зная об этом.

Я смотрела на него, и мир вокруг сузился до его лица, до этой вспышки пламени между нами, до натянутой до предела нити, которая пульсировала у меня под сердцем – как вторая, живая, чужая.

– Вы лжете, – сказала я. – Вас послали. Тетка Веда говорила – враги платят за знание родней.

– Послали меня, – согласился он. – Но не те, о ком вы думаете. И знание, за которое заплатили родней, – это не знание о том, как расторгнуть союз. Это знание о том, кто я есть на самом деле.

Он протянул руку. И в отсвете костра я увидела на его запястье – под тем местом, где крепилась нить, – тонкий белый шрам. Старый. Ровный, как от ножа.

Такой же, как у меня.

Только у меня он был от пореза, которым мы скрепили кровный союз. А его шрам был старше. Намного старше.

– Что это? – прошептала я.

– Это, – сказал Ардан, и голос его дрогнул, – то, за что меня хотели убить в Терновом Доле. И то, почему ваша мать восемь дней назад зажгла огонь в седловине. Она ждала не вас, – он сжал мое запястье, и нить между нами вспыхнула, как от удара. – Она ждала меня.

В этот момент огонек на склоне погас.

И в тишине, которая обрушилась вслед за этим, я услышала то, что он, наверное, не хотел, чтобы я услышала: из темноты, оттуда, где стоял его лагерь, донесся низкий, рвущийся вой – не волчий, не собачий. Такой, какой не издает ни одно живое существо, сумевшее выжить в этих горах.

– Ардан, – сказала я, и впервые назвала его по имени без «вы», – что ты сделал моей матери? И что она сделала тебе, что ты носишь этот шрам?

Он смотрел мимо меня, в темноту, где только что горел огонек. И голос его, когда он ответил, был совсем тихим:

– Я – твой брат.

Нить лопнула.