Глава 8. Тот, кто дает имена

Он не вошел. Он оказался внутри, как оказывается в комнате сквозняк: только что арка была пустой, и вот уже в ней стоит человек, и багровый свет обтекает его, не задевая, будто ему неинтересно.

Я успела разглядеть его раньше, чем испугалась.

Высокий. Сутулый не от старости, а от привычки проходить в низкие двери. Серый дорожный плащ, стоптанные сапоги, руки в шрамах, каких не бывает от работы. Лицо обыкновенное. Вот что было хуже всего: лицо у него было совершенно обыкновенное, такое, какое забываешь, пока смотришь. Я ловила его глазами и каждый раз теряла, будто он стоял за мокрым стеклом.

Нож в его руке я разглядела сразу. Бабкин, с зазубриной у самого острия. Тот, которым меня резали в Ночь Долгого Огня.

– Здравствуй, Кая, – сказал он.

И я сделала шаг ему навстречу.

Я не решала идти. Я не собиралась. Просто нога поднялась и опустилась на полшага ближе к нему, послушно, как ходят во сне. Я остановила себя только на втором шаге, схватившись за спинку кровати, и пальцы у меня свело.

– Меня зовут не так, – сказала я.

– Тебя зовут как я скажу. – Он говорил негромко, почти ласково. – Восемнадцать лет назад я записал тебя в книгу рода, и там ты Кая. Потом писарь сделал другую запись, и там ты Лана. А в бумагах старейшин ты и вовсе Дана, потому что там считают не людей, а концы. Имя это поводок, девочка. У тебя их три, и все три в моей руке.

Под ложечкой у меня было тихо.

Вот что меня добило. Не голос, не нож, не то, как легко моя нога сделала этот шаг. А то, что через нить я чувствовала: он не врет. Ни в одном слове.

– Ты держишь третий конец, – сказала я.

– Держу.

– Значит, я тебя тоже слышу.

– Слышишь, – согласился он и посмотрел на меня почти с одобрением. – И это первое умное, что ты сказала за восемь дней. Через третий конец я не могу соврать тебе, а ты мне. Так что давай не будем тратить ночь на проверки. Мы оба говорим правду. Вопрос только в том, кто из нас говорит ее всю.

Слева от меня зашевелился Ардан.

Багровые волокна держали его поперек груди и по локтям, и чем сильнее он тянул, тем глубже они входили в ткань куртки. Он перестал рваться. Он стоял, наклонив голову, и смотрел на человека в арке так, как смотрят на дверной проем в доме, где вырос.

– Дядя, – сказал он.

– Мальчик мой, – отозвался тот. – Ты все-таки довел ее сюда. Восемь дней, как я и считал. Ты молодец.

Нить между мной и Арданом дернулась. Один раз, коротко, будто споткнулась.

– Он меня не вел к тебе, – сказала я. – Он вел меня к матери.

– Он вел тебя туда, куда я положил дорогу. – Человек в арке наконец шагнул в комнату, и шаг у него вышел мягкий, кошачий. – Я не спорю, он старался. Он резал себе руки, чтобы ты поверила. Он тащил тебя через брод. Он молчал у костра пять ночей, потому что ему было стыдно. Все это правда, Кая. Просто правда бывает попутной.

Варг у стены издал звук. Не слово. Так дышит человек, которому в темноте наступили на сломанные пальцы.

– Отец, – выговорил он.

– Я тебе не отец, – сказал человек, не оборачиваясь. – Твой отец вон, у кровати, сидит и держит женщину за руку восемнадцать лет. Я тебе никто, Варг. Я тебя кормил.

Он произнес это без злости, буднично, как говорят про погоду, и я увидела, как у Варга дернулось лицо. Он был старше меня года на три и в эту секунду выглядел на семь.

– Хватит, – сказала я.

– Хватит, – согласился он. – Давай о деле.

Он остановился шагах в пяти. Ближе не пошел, и я поняла почему: нити, которые ползли ко мне из-под кровати, шли не от него. Они шли от нее. От женщины, которая лежала под багровой плошкой с открытыми глазами и смотрела на меня.

– Ирма, – сказал он ей, не глядя. – Скажи ей сама.

Женщина на кровати шевельнула губами.

– Ее зовут не Ирма, – сказала я.

Он впервые запнулся. На один удар сердца, не больше, но я это услышала, как слышат оступившегося на лестнице в соседней комнате.

– Занятно, – сказал он. – А как?

– Не знаю. Но не Ирма. Ты и ей дал поводок.

Женщина на кровати закрыла глаза. По ее щеке, от виска к уху, потекла тонкая дорожка, и я вдруг поняла, что за восемнадцать лет она, наверное, не плакала ни разу, потому что плакать некуда, когда ты одна в земле.

– Восемнадцать лет назад, – сказал человек в плаще, – я пришел в Терновый Дол за женщиной, у которой хватало крови. Я ее не крал. Она пошла со мной сама, в обмен на то, чтобы к дочери не подходили, пока дочь не вырастет. Я держу слово, Кая. Я к тебе не подходил. Я ждал ровно столько, сколько обещал, и приехал в твою восемнадцатую весну, а твоя тетка Ведана опоила тебя ведьминым вином и продала тебя этому.

Он кивнул на Ардана.

Под ложечкой у меня было тихо. Ровно, спокойно, отвратительно тихо.

– Дальше, – сказала я.

– Дальше просто. Твоя нить занята, и я к ней не притронусь. Это закон, и он сильнее меня. Но есть щель, и ты про нее уже знаешь: если связанный откажется от нити вслух, добровольно, при свидетеле, в полном разуме, союз не рвется. Он переходит ко мне. – Он поднял руку, показывая пустую ладонь. – Три слова. Скажи их, и я отпущу твою мать. Отпущу твоего Валлена. Уведу со склона двадцать человек, которые сидят наверху и ждут приказа. Никто не умрет.

– А я?

– А ты будешь жить, – сказал он. – Долго. Я не убиваю тех, кого тяну, это глупо: мертвые не дают. Ты состаришься лет на десять раньше срока и будешь часто мерзнуть. Это все.

– И ты говоришь правду.

– Всю, какую ты спросила, – сказал он.

Вот тут я впервые за эту ночь по-настоящему испугалась.

Потому что он был прав во всем и потому что мне уже хотелось сказать эти три слова. Хотелось до зуда в горле. Я стояла в комнате под землей, в сотне локтей от неба, около женщины, за которой шла восемь дней, и понимала, что самое разумное, самое доброе, самое взрослое, что я могу сделать, это открыть рот и отдать ему нить.

И тогда я сделала единственное, что умела. Я начала спрашивать дальше.

– Ардан, – сказала я, не оборачиваясь. – Ты мне брат?

– Да, – сказал Ардан.

Тихо. Под ложечкой тихо.

– Хранитель, – сказала я. – Он мне брат?

– Нет, – сказал человек в плаще.

И тоже тихо.

Я стояла между двумя ответами, которые не могли быть правдой оба, и слушала себя, как слушают дом ночью: где скрипнет. Не скрипнуло нигде.

– Объясни, – сказала я.

– Нить ловит ложь, – сказал он с удовольствием человека, которого наконец спросили о его ремесле. – Ложь это когда говорящий знает одно, а произносит другое. А если он знает то, что ему положили в голову, никакой лжи нет. Есть вера. Вера через нить проходит без сучка.

– Ты положил ему в голову, что я его сестра.

– Я положил ему в голову женщину, которая его родила, – сказал Хранитель. – Вот эту. Ему было четыре года, он остался один после пожара, и ему нужна была мать. Я дал. Дешево и надежно. А дальше он сам все досчитал: если она его мать, а ты ее дочь, то ты ему сестра. Я в его счет не вмешивался.

– Зачем?

– Затем, что от сестры не бывает союза, – сказал он. – Человек, который считает себя твоим братом, рано или поздно сам отдаст нить, чтобы избавить тебя от греха. Он бы дошел до этого сам, к зиме. Я умею ждать.

Я обернулась.

Ардан стоял в нитях, как в паутине, и лицо у него было такое, будто с него сняли кожу. Я видела, как он ищет в себе то место, где чужая рука писала его память, и как не находит, потому что своя рука и чужая пахнут одинаково.

– Скажи что-нибудь, – попросила я.

– Я помню ее колыбельную, – сказал он глухо. – Я помню, как она мыла мне голову у печки. Мирана, я это помню.

Он первый раз за две ночи назвал меня моим именем, и от этого имени у меня в горле встало горячее.

– Меня зовут Мирана, – сказала я громко, в комнату, в стены, в багровый свет. – Слышишь? Не Кая. Меня назвала Ведана в первый день, при трех бабах и печнике, и это имя мне никто не давал в долг.

Нити на полу качнулись. Все разом, как трава под ветром.

– Хорошо, – сказал Хранитель без всякого выражения. – Мирана. Три слова, Мирана.

– Нет.

Он не рассердился. Он вздохнул, как вздыхает мастер, когда ученик в третий раз портит заготовку, и чуть шевельнул пальцами.

И нити потянули.

Я не буду описывать, как это. Скажу только, что боль пришла не в мою руку и не в мою грудь: она пришла в Ардана, а ко мне добралась вторым ходом, через нить, и я узнала ее сразу, эту чужую боль слева под ребром. Я знала ее с той ночи, когда резала нить ножом у печки и на чурбаке не осталось ни капли крови.

Ардан не закричал. Он выгнулся в волокнах и молчал, и это было хуже крика.

– Перестань! – Я рванулась к нему, и нити пропустили меня, они меня не держали, я им была нужна целой. – Перестань, слышишь!

– Три слова.

– Отпусти его!

– Три слова, Мирана.

И вот тогда я вспомнила про соль.

Старуха Гневка вышла к дороге, когда мы уходили из Дола, и сунула мне в мешок мешочек серой каменной соли, и я в тот раз не вернула, потому что торопилась и потому что стыдно было вернуть дважды. Всю дорогу эта соль лежала у меня под хлебом и стерла угол холста. Веда сказала когда-то: знали трое. Я, кузнец Мирон и старуха Гневка. Мирон с тех пор пьет, Гневка носит соль всем подряд.

Всем подряд. Восемнадцать лет. И никто ни разу не спросил старуху, зачем.

Я сдернула мешок с плеча, выдрала завязку зубами и швырнула соль веером, через пол, через нити, туда, где багровые волокна выходили из-под кровати.

Соль легла на них белой полосой.

Волокна зашипели. По всей комнате, разом, будто на угли плеснули водой, и там, где серые крупинки коснулись нитей, нити ссохлись и опали в пыль. Ардана выпустило. Он рухнул на колени, дыша через зубы, и я поймала его за плечо, и плечо у него было мокрое насквозь.

Хранитель Свода смотрел на белую полосу на полу.

– Гневка, – сказал он. – Надо же. Старуха еще жива.

– Жива, – сказала я. – И соль у нее из вашей же кузни, из-под Трех Грив. Она мне сама говорила, что ходит за ней два дня в один конец.

Он молчал долго, и в этом молчании я успела понять две вещи. Первую: соль его не берет, она берет только нити, а сам он стоял на белой полосе и даже не поднял ноги. Вторую, и главную: он устал. Не в эту минуту. Давно и насквозь. Я увидела это по тому, как он смотрел на осыпавшиеся волокна, будто считал в уме, сколько их отращивать заново и стоит ли вообще.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

– Не знаю, – сказал он.

И под ложечкой у меня было тихо.

– Как это не знаешь?

– Так. – Он поднял на меня глаза, и я опять не смогла в них удержаться, они были как вода. – Я помню деревню, которой нет на картах, и мельницу, и как меня учили считать на палочках. Дальше идут чужие годы. Их много, Мирана, и они не мои, я их взял в долг у таких, как ты, и они во мне не приживаются. Я их просто ношу.

– Тогда зачем тебе моя нить?

Он улыбнулся. Улыбка у него вышла кривая и почти человеческая.

– А вот это, – сказал он, – ты спросишь у меня послезавтра. Даю тебе срок до второго заката. Не потому, что добрый, а потому, что хочу, чтобы ты сказала три слова в полном разуме. Закон считает не только слова, он считает голову. Спящую, пьяную и полоумную он не примет.

Он повернулся к Варгу.

– Пойдем.

– Я останусь, – сказал Варг.

– Ты пойдешь со мной, – сказал Хранитель, – потому что если ты останешься, то к утру я передумаю насчет срока, и твои двенадцать лет кончатся здесь. Я не угрожаю. Я тебе объясняю, как я устроен.

Варг посмотрел на меня.

Я запомнила этот взгляд. В нем не было ни просьбы, ни страха. В нем было то, что бывает у человека, который наконец понял, где его место, и это место ему не нравится, но он на него идет.

– Дайте мне два дня, – сказал он тихо. – Я вам их куплю.

И пошел за ним в арку.

Свет за аркой сомкнулся, как вода за камнем. Плошки в комнате моргнули и стали гореть ровнее, тише, будто в доме выдохнули.

Мы остались втроем: я, Ардан на коленях посреди белой соляной полосы и женщина на кровати, которую звали не Ирма.

Я подошла к ней и села на пол у изголовья.

Вблизи она была младше, чем я думала. Не старуха. Женщина немногим за сорок, с сухой светлой кожей, какая бывает у тех, кто годами не видит солнца. Мои брови. Мой подбородок. Ее ладонь лежала поверх ладони мертвого старика, и пальцы у обоих были переплетены так, что не разнять.

– Мама, – сказала я.

Она открыла глаза.

Говорить вслух она не могла, я это поняла сразу: губы шевелились, а воздуха в них не было. Она и раньше говорила со мной не голосом. Она сказала нитью, и нить у меня под сердцем приняла эти слова, как принимает ладонь горячий хлеб.

«Мирана».

– Да, – сказала я. – Да. Меня так зовут.

«Восемнадцать лет я тебя держала. Прости».

– Потом, – сказала я, потому что если бы она продолжила, я бы села на пол и не встала. – Мама, у нас полтора дня. Скажи мне, как его убить.

«Его нельзя убить».

– Тогда скажи, что можно.

Она перевела глаза. Медленно, с трудом, как поворачивают тяжелую дверь. Она смотрела вниз, себе под руку, туда, где сидел мертвый старик с закрытыми глазами и седой головой, обращенной к ней.

«Он не дописал. Он не успел. Возьми у него».

Я посмотрела на старика.

Левая его рука лежала в ее ладони. А правая была сжата в кулак, и лежала этот кулак на колене, и лежал так, судя по всему, годы: пальцы почернели и ссохлись, но не разжались.

Ардан подошел и встал у меня за плечом. Он ничего не сказал. Он просто взял плошку и поднес поближе, чтобы мне было видно.

Я разжимала эти пальцы долго и, наверное, с отвращением, но руки у меня не тряслись.

Внутри кулака был лист.

Бумага, сложенная вчетверо, желтая, ломкая, с обтрепанным левым краем, будто ее вырывали из книги торопясь, одной рукой. Я развернула ее на колене, поднесла к свету и увидела почерк, который знала с четырнадцати лет. Он врал через страницу, этот почерк, но врал согласованно.

Я вытащила из мешка «Свод неотменимого», положила рядом и открыла на середине.

Между сотым и сто первым листом в моей книге торчал корешок. Ровно такой ширины, ровно с таким обтрепанным краем.

Сто лет назад из нашего Свода вырвали одну страницу. И все сто лет она пролежала в кулаке мертвеца под Тремя Гривами, в сотне локтей под землей.