Глава 7. Под землей

Падение длилось недолго – но за это время я успела прожить целую жизнь.

Сначала не было ничего: только свист воздуха в ушах, только чужие пальцы, сжатые в моей ладони и в ладони Ардана, только три пульса, бьющихся вразнобой – мой, его, и третий, холодный, чужой, который тянул нас вниз, как якорь тянет лодку на дно.

Потом ударил свет.

Не луна, не звезды – что-то изнутри земли, глухое, багровое, будто мы падали в открытую рану. Я успела увидеть стены – они проносились мимо, отвесные, гладкие, как обожженная глина, – и в этих стенах через равные промежутки были вырезаны знаки. Те самые знаки. Я узнала их сразу, хотя никогда их не учила: три полосы, переплетенные в узел, и в середине – точка, как зрачок.

– Держись! – крикнул Ардан где-то справа от меня.

Я не могла ответить. Горло сжало, будто кто-то намотал на него ту самую нить и тянул, тянул, вытягивая из меня дыхание.

А потом мы упали.

Не на камни – на что-то мягкое, податливое, что спружинило под нами и разошлось, как вода. Я почувствовала под ладонями холодную влажную землю, запах – сырой, тяжелый, с примесью железа и старой золы, – и поняла, что жива. Руки не разжались. Ни одна.

Я открыла глаза.

Мы лежали втроем на дне огромного колодца – или зала, – и над нами, высоко-высоко, был круг неба с луной, крошечный, как проколотая иглой дырочка в черной ткани. А вокруг – стены. Те же самые стены со знаками. Только теперь они не проносились мимо, а стояли, и багровый свет шел откуда-то снизу, из-под пола, из трещин между плитами, и от этого казалось, что мы лежим на остывающей кузне.

Варг застонал первым. Он выпустил мою руку – я почувствовала это как облегчение и как потерю одновременно – и сел, растирая запястье, на котором полоса шрама светилась теперь тускло, как уголек под пеплом.

– Живы, – сказал он хрипло и посмотрел наверх. – Они не прыгнут. Не посмеют. За это место… – он замолчал, подбирая слово, – за это место убивали целыми родами.

– Где мы? – Ардан уже встал. Он двигался так, будто падение с высоты в сотню локтей было для него обычным делом. Он подобрал свой нож – тот лежал рядом, в рыжей пыли, – и сунул за пояс. – Говори, Варг. Ты двенадцать лет шел сюда. Теперь объясняй.

Варг поднялся тяжело, опираясь на колено. В свете из-под пола лицо у него было совсем другим, чем наверху: моложе, измученнее, будто с него содрали ту маску насмешника, которую он таскал на себе, как чужой плащ.

– Он был в союзе? – спросила я. Голос у меня сел, и слова выходили колючими, как сухая трава.

– Он был глупцом, – Варг усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. – Как и все мы. Он связал себя с женщиной, которая его не любила. Связал – и всю жизнь искал способ развязать. Вот и все. Никакой великой тайны. Просто мужчина, который не захотел платить по счету.

Ардан сделал шаг к нему. Один шаг – но воздух между ними будто загустел.

– И ради этого он посадил три шрама? На тебе, на ней, – он кивнул в мою сторону, – на Дане? Ради этого убили мать Даны? Ради этого вы двое двадцать лет водили нас за нос, как псов по следу?

– Не «ради этого», – Варг не отступил. – Он не выбирал, кого метить. Кровный союз не выбирает – он берет то, что рядом. Ты думаешь, я хотел этот шрам? – он дернул рукав выше, и я снова увидела полосу. – Мне было семь. Он прижал мою руку к лезвию, я плакал, я звал мать – а он говорил: «Терпи. Это не больно. Это дверь». И знаешь что? Он не врал. Больно не было. Было страшно.

Тишина повисла между нами, густая, как мед. Я стояла, прижав ладонь к груди, и чувствовала под пальцами нить – она больше не рвалась, не билась, она лежала ровно, натянутая, как струна, и вела куда-то вниз, в пол, под наши ноги.

– Она тянет, – сказала я тихо. – Нить. Вниз.

Оба мужчины обернулись ко мне одновременно. И в этот миг я поняла, что стою между ними – между двумя кровями, двумя шрамами, двумя ответами на один вопрос, – и что нить под сердцем тянет меня не к одному из них, а сквозь них обоих, дальше, глубже.

– Значит, идем, – сказал Ардан. – Раз тянет.

– Подожди, – Варг поднял руку. – Ты не понимаешь. Если мы пойдем туда, обратной дороги не будет. Ни для кого из троих. Отец ставил здесь не дверь – он ставил капкан. На себя и на тех, кто придет следом.

– Тогда зачем ты нас сюда привел?

– Потому что наверху двадцать человек, которые хотят моей смерти, – Варг посмотрел на него в упор, – и потому что я двенадцать лет думал, что иду к вам. А оказалось – к нему. И я хочу наконец увидеть, что он там спрятал. Хоть раз в жизни – увидеть самому, а не со слов.

Пол под нами дрогнул.

Я почувствовала это коленями раньше, чем поняла умом: плиты под ногами мягко просели, будто под ними что-то повернулось. Багровый свет из трещин стал ярче. И знаки на стенах – те самые, переплетенные тройные полосы, – начали светиться, один за другим, по кругу, как будто по зале шел невидимый человек с факелом и зажигал их.

– Он нас услышал, – прошептал Варг.

– Кто?

– То, что он оставил вместо себя.

В дальнем конце залы – я не видела раньше этого прохода, стена казалась сплошной – открылась арка. Просто разошлась, как раздвигаются тяжелые шторы, и за ней была темнота, и в этой темноте что-то дышало. Медленно. Ровно. Так дышит человек, который спит очень долго.

Ардан шагнул вперед, загораживая меня плечом. Я видела, как напряглась у него спина, как правая рука сама собой легла на пояс, где висел нож.

– Стой, – сказала я. – Не туда.

Он обернулся.

– Нить, – я прижала ладонь к груди. – Она тянет не в арку. Она тянет в пол. Прямо под нами.

Мы посмотрели вниз все трое.

Плита, на которой мы стояли, была не такой, как остальные. Гладкая, без знаков, чуть темнее – я бы не отличила ее от других, если бы не нить. А в центре ее, там, где сходились трещины, был вырезан круг. Маленький, размером с ладонь. И внутри круга – точка.

– Три шрама, – сказал Варг тихо, и голос у него дрогнул. – Три ключа. Вот замок.

– Что нужно делать?

– Не знаю. – Он растерянно посмотрел на свои руки. – Отец не успел сказать. Он умер раньше, чем научил.

– Как он умер? – спросил Ардан.

Варг молчал долго. Слишком долго.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Тогда я думал – от болезни. Потом – что его убили. А теперь… – он посмотрел на круг под нашими ногами, – теперь я думаю, что он просто ушел. Туда. И не вернулся.

Багровый свет стал невыносимым. Я зажмурилась – и в темноте под веками увидела то же, что и наяву: круг, точку, три полосы. Только теперь они складывались в другое: в лицо. Женское. Молодое. С глазами, закрытыми, как у спящей.

Я открыла глаза и поняла, что стою на коленях. Когда я успела опуститься – не помню.

– Лана! – Ардан был рядом, его рука легла мне на плечо, теплая, тяжелая, живая. – Что с тобой?

– Я ее видела, – прошептала я. – Женщину. Под землей. Она спит.

Варг вздрогнул так, будто я ударила его.

– Какую женщину?

– Молодую. С закрытыми глазами. Она… – я запнулась, подбирая слова, – она похожа на меня.

Тишина стала такой, что я услышала, как капает вода где-то в глубине, за аркой. Кап. Кап. Кап. Ровно, как метроном.

Ардан медленно убрал руку с моего плеча и выпрямился. Лицо у него стало другим – я видела это лицо один раз, там, наверху, когда он говорил «теперь ты – моя», и с тех пор надеялась больше никогда не увидеть.

– Твоя мать, – сказал он Варгу. Не спросил – сказал. – Ты сказал, она умерла. Когда ты был ребенком.

– Она умерла, – Варг смотрел в пол. – Я был на похоронах. Я видел ее в гробу.

– Ты видел в гробу то, что тебе показали, – Ардан шагнул к нему. – Варг. Посмотри на меня. Кого ты похоронил?

Варг поднял глаза, и в них была такая пустота, что мне стало холодно.

– Я не помню ее лица, – сказал он. – Двенадцать лет – и я не помню лица собственной матери. Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что память тебе подчистили, – Ардан произнес это ровно, без жалости. – Как подчистили мне половину детства. Как подчистили Дане всю жизнь до семи лет. Он умел. Он был мастер.

– Хватит, – я встала, держась за колено, чтобы не упасть. Нить под сердцем гудела, как натянутая тетива. – Хватит гадать. Если там кто-то есть – живой или мертвый, – я хочу увидеть сама. Я устала верить на слово.

И я опустила ладонь на круг.

– Лана, нет! – Ардан рванулся ко мне, но было поздно.

Круг под моей рукой был теплым. Не горячим – теплым, как лоб спящего человека. Точка в центре – зрачок – моргнула. По-настоящему моргнула, я почувствовала это кожей, не глазами. И все три шрама вспыхнули разом: мой, на левом запястье, – белым; я увидела краем глаза, как вспыхнул рукав Ардана; и как рванулся, зашипев от боли, Варг, хватаясь за свое запястье.

Пол ушел из-под ног не вниз – в стороны. Плиты разошлись, как лепестки, и мы втроем провалились в узкую щель, и я успела только вцепиться в чью-то руку – не поняла, в чью, – а потом нас понесло.

Не падение – спуск. Мы скользили по чему-то гладкому и теплому, и воздух вокруг был влажный, живой, пахнущий молоком и железом сразу, как пахнет кровь на языке, когда прикусишь губу. Меня крутило, переворачивало, и все это время я слышала голос – низкий, женский, спокойный. Он не говорил словами. Он просто был, как бывает тишина или боль.

«Ты пришла».

Не вопрос. Утверждение.

«Наконец-то».

Мы вылетели в новое пространство и мягко, как в перину, упали на что-то, что оказалось сухой, теплой землей. Я лежала на спине, смотрела вверх и не понимала, где верх, где низ, где я.

Надо мной был не камень. Надо мной было дерево. Огромное, перевернутое, уходящее корнями в небо, – или это мы падали вверх ногами, и корни были в земле, а мы стояли на ветвях. Я запуталась, и от этого закружилась голова.

Рядом закашлялся Варг. Слева поднялся Ардан – я узнала его по движениям, по тому, как он встает: сначала на одно колено, потом на ноги, сразу, без пауз. Он нашел меня глазами и выдохнул.

– Цела?

– Цела.

– Никогда больше, – сказал он глухо. – Слышишь? Никогда. Больше – по моей команде.

– Я тебе не подчиняюсь, – огрызнулась я, и сама удивилась, как легко это вышло. – Я тебе не жена.

Он посмотрел на меня долго. Потом – коротко, зло усмехнулся.

– Пока.

Это «пока» повисло между нами, как еще одна нить. Я не успела ответить – Варг вдруг вскочил и пошел вперед, не оглядываясь. Быстро, как человек, который узнал место.

– Варг!

– Здесь, – сказал он, не оборачиваясь. – Здесь все. Я помню. Я был тут. Мне семь лет, и я тут.

Мы двинулись за ним.

Это была не пещера и не зала. Это был дом. Подземный, вырытый в толще земли, но дом: комнаты, переходы, низкие своды, выложенные тем же гладким камнем со знаками. Кое-где на стенах висели светильники – не факелы, а плошки с тем самым багровым огнем, что горел в трещинах, и от них по всем помещениям шел ровный, дрожащий свет.

И везде – книги. Свитки. Ящики. Полки, вырубленные прямо в стене, забитые до отказа. На столах – разложенные, как у картографа, карты. Я подошла к одной: половина листа исписана мелким, косым почерком, из-под букв торчат стрелки, кружки, крестики. Все – про кровный союз. Все – про узы. Все – про то, как их разорвать.

Ардан взял со стола лист, пробежал глазами, отложил. Взял другой. Третий. Лицо у него каменело с каждым.

– Двадцать лет, – сказал он. – Он двадцать лет искал, как развязать то, что связал.

– И нашел? – я не узнала свой голос.

Он поднял последний лист – тот лежал отдельно, на самом видном месте, придавленный куском черного камня, – и прочел вслух, медленно, как читают приговор:

«Развязать нельзя. Можно только доплатить. Третья кровь, отданная добровольно, закрывает узел. Но тот, кто отдает, – не возвращается».

Тишина.

Варг стоял у дальней стены, спиной к нам. Плечи у него были опущены так низко, что казалось – он вот-вот упадет лицом в камень.

– Вот что он искал, – сказал он тихо. – Не свободу. Способ уйти. Он не хотел жить связанным – и нашел, как не жить вовсе, но так, чтобы никто не догадался.

– И не нашел, – сказал Ардан.

– Нашел, – Варг обернулся. Лицо у него было мокрое. – Нашел. Иначе бы не ушел. Он ушел, чтобы развязать себя. Он отдал третью кровь. Он умер – добровольно, – чтобы нас с тобой отпустить. А мы… – он засмеялся, коротко и страшно, – а мы двенадцать лет думали, что он прячется. Он не прятался. Он нас спасал.

Я подошла к нему. Я не знала, что делаю, но знала, что должна. И взяла его за руку – за ту, где шрам. Он не отнял.

– Тогда кто там, – спросила я, – в темноте? Кого я видела? Кто дышит за аркой?

Варг посмотрел на меня и очень медленно вытянул руку – в сторону прохода, который мы не заметили. Там, в глубине, в багровом сумраке, что-то белело.

– Пойдем, – сказал он. – Я хочу знать так же, как и ты.

Мы вошли втроем, плечом к плечу, втроем, как и спускались. Проход был короткий. Он открылся в круглую комнату – маленькую, сводчатую, всю залитую ровным багровым светом от одной плошки в изголовье.

В комнате стояла кровать. Простая, деревянная, как в крестьянском доме. И на кровати лежала женщина.

Молодая. С закрытыми глазами. С руками, сложенными на груди. Она дышала – я видела, как поднимается и опускается грудь, – дышала ровно и глубоко, как спят очень долго. И лицо ее было спокойным – таким спокойным, каким не бывает лицо человека, который мучается. Это было лицо человека, который дома.

А рядом, на полу у кровати, сидел мужчина. Старый. Седой. С закрытыми глазами. Он держал ее за руку – за ту самую, на которой был шрам, – и не дышал.

Не дышал. Совсем. Я смотрела на его грудь, на его губы, на его пальцы – и не видела ни одного движения. Он был мертв давно. Дольше, чем я живу. Но рука его не отпустила ее руку. И лицо его было обращено к ней, как обращено лицо к свету.

Варг сделал шаг назад. Один. Другой. И я услышала, как у него перехватило дыхание.

– Отец, – выдохнул он. – И… – он не договорил.

Ардан стоял рядом со мной, и я чувствовала через руку, как его трясет – мелко, как трясет землю перед обвалом.

А женщина на кровати открыла глаза.

Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Медленно, спокойно, как смотрят на того, кого ждали. Губы ее дрогнули. И я услышала – не голосом, не словами, всем телом, всей нитью под сердцем, – как она сказала:

«Ты пришла. Я знала. Он говорил, что ты придешь. Иди сюда. Я так долго тебя держала».

И тут я поняла, что́ держит меня за руку – не Ардан и не Варг. Что-то другое. Что-то из-под кровати, из-под земли, из самого дна этого дома – тонкое, как волос, и крепкое, как сталь, – обвило мое запястье, и с каждым ее словом оно затягивалось все туже.

– Лана! – крикнул Ардан, но его голос уже был далеко.

Я посмотрела вниз.

Из-под кровати, оттуда, где сидел мертвый старик, наружу, по полу, к моим ногам тянулись нити. Не одна. Двадцать. Тридцать. Сотни. Тонкие, багровые, живые. Они оплетали мое запястье, мое предплечье, поднимались к локтю.

Я подняла глаза на женщину. Она улыбалась. Спокойно и нежно, как улыбается мать ребенку, который наконец вернулся домой.

– Не бойся, – сказала она вслух, одними губами, без голоса. – Это не больно. Это дверь.

И я вспомнила, как Варг сказал: «Это не больно. Это дверь». Слово в слово. Так, как говорил его отец.

Нить под сердцем оборвалась.

Не порвалась – затихла. Как затихает компас, когда стрелка наконец находит север. И я поняла – всем своим существом, раньше мысли, – что стою не там, где думала. Что шла не туда, куда думала. Что все это время нить волокла меня не к Ардану и не к Варгу.

А к ней.

– Отпусти ее! – Ардан рванулся ко мне, но не смог сделать и шага: нити из-под кровати взметнулись и обвили его по грудь, держа на месте. Он зарычал и рванулся снова, и сталь ножа блеснула, рубя багровые волокна, – но там, где он перерубал одну, поднимались три.

– Ардан, – сказала женщина на кровати. – Мальчик мой. Какой же ты вырос.

Он замер.

Она смотрела на него так, как не смотрит на чужого. И я увидела – в багровом свете, в ее лице, в ее глазах, – то, чего не хотела видеть. То, что складывалось из тысячи мелочей, которых я не замечала все эти дни.

Она была похожа на Ардана. Как бывает похожа мать на сына.

– Ты, – выдохнул Ардан. – Ты… Ты не умерла. Ты не могла умереть. Ты… – он посмотрел на меня, потом на нее, потом опять на меня, и я увидела, как в его глазах рушится что-то, что он двенадцать лет строил заново. – Лана. Это моя мать.

Женщина на кровати улыбнулась.

– И не только, – сказала она. – Твой отец был умным человеком, но он не умел считать. Он думал, что третий шрам – это третий человек. – Она подняла руку со шрамом – и в этот миг я увидела под ее шрамом второй, тонкий, старый, давно заживший, почти белый. – А шрамы – это не люди. Это узлы. Один узел на каждую кровь. А кровь у нас одна. И всегда была одна.

Багровый свет мигнул.

– Ты – моя дочь, – сказала она мне. – Я держала тебя здесь двадцать лет. Я не могла тебя отпустить. Потому что тот, кто тебя родил, – тот, кто хотел тебя убить. И я выбрала тебя. Всегда – тебя.

Ноги у меня подкосились. Нити подхватили меня – бережно, как держат на руках, – и повели к кровати. К ней. Я слышала, как Ардан кричит мое имя, как Варг бьется в багровых сетях, как рушится где-то надо мной земля, – а сама шла, и ноги мои шли, и остановить их я не могла.

У самой кровати я остановилась. Женщина смотрела на меня снизу, и глаза у нее были мои. Точно мои. Я узнала бы их где угодно – в любой толпе, в любой темноте.

– Дай мне руку, – сказала она. – Ту, где шрам. И все кончится. Для всех. Для тебя. Для них. – Она кивнула на мужчин. – А главное – для того, кто идет за вами. Потому что если ты не дашь, – ее голос стал тише, – он найдет тебя сам. И тогда он не спросит.

– Кто? – прошептала я. – Кто идет за нами?

Женщина посмотрела мимо меня – в проход, в темноту. И я обернулась.

Там, в арке, из которой мы пришли, стоял человек. Высокий. Сутулый. За его спиной, за его плечами, лестницей поднимался тот самый круг неба с луной – но не с той луной, что была наверху. С другой. С той, что висит над чужим миром.

Лица его я не видела. Только руку, поднятую к нам. В руке – нож. Тот самый, что Ардан подобрал на склоне. Тот самый, что Варг выпустил из пальцев.

– Здравствуй, – сказал человек, и голос его я знала. – Я долго шел.

Это был голос моего отца.