Глава 2. Через нить нельзя соврать

Я не закричала и не бросила камень. Я сделала гораздо более глупую вещь: поверила ему сразу.

Это надо объяснить, иначе вы будете думать обо мне хуже, чем я заслуживаю.

Через нить нельзя соврать. Не потому, что она жжет лгуна или там светится красным. Она устроена проще и подлее: когда второй говорит неправду, ты чувствуешь у себя под ложечкой маленький неприятный сдвиг, будто оступилась на ровном месте. Один раз почувствуешь и потом узнаешь всегда.

Пока Ардан Валлен говорил, что моя мать жива, у меня под ложечкой было тихо.

Вот и все доказательство. Восемнадцать лет я знала, что мать умерла, и все восемнадцать лет никто не показал мне ни могилы, ни тела, ни хотя бы кольца. А тут человек, которого я обязана ненавидеть по праву рождения, стоит на краю моего двора и говорит четыре слова, и во мне ничего не оступается.

Я села прямо на землю у колодца.

– Веда, – сказала я, не оборачиваясь. – Выходи. Я слышу, как ты дышишь за дверью.

Дверь скрипнула.

Тетка Веда вышла на крыльцо с ухватом в руках, и надо сказать, что с ухватом она смотрелась убедительнее половины мужиков Тернового Дола. Она посмотрела на Ардана. Ардан посмотрел на нее. Между ними лежала красная дуга нити, провисшая до самой травы, и обходить ее Веда не стала, а перешагнула.

– Валлен, – сказала она.

– Ведана, – сказал он.

Я подняла голову. Он назвал ее полным именем. Полного имени тетки Веды не знал никто в Долу, включая, как я до этой минуты думала, саму тетку Веду.

– Ты, – сказала я очень медленно, – знакома с ним.

Веда поставила ухват к стене.

– Я знакома с его отцом, – ответила она. – Это разные несчастья, но из одного дома.

– И ты молчала четыре дня.

– Я молчала восемнадцать лет, девочка. Четыре дня это отдых.

Мне стало нехорошо. Не от нити, от другого. Есть особая тошнота, которая накрывает, когда понимаешь, что все вокруг знали и не сказали, и что твоя жизнь была короче, чем ты думала, потому что часть ее прожили за тебя.

– Ведана, – сказал Ардан. – У нас мало времени.

– У вас, – поправила Веда. – Не у нас. Я в это не полезу.

– Полезешь.

– С чего бы?

– С того, что нить поставлена по всем правилам, а правила ставила ты. – Он кивнул на мою руку. – Ведьмино вино в Ночь Долгого Огня раздают не для веселья. Его раздают, чтобы человек мог согласиться на то, на что трезвым не решится. Ты варила вино тридцать лет. Ты знала, кого поишь и зачем.

Я перевела взгляд на тетку.

Веда не отвела глаз, и это было хуже, чем если бы отвела.

– Ты меня подставила, – сказала я.

– Я тебя вывела, – сказала Веда. – Из мышеловки, в которую тебя посадили до рождения. Разница есть, только ты ее сейчас не увидишь.

– Объясни.

– Объясню. Но не на дворе, где нас слышат три забора.

Мы говорили в доме, при закрытых ставнях, и я до сих пор помню, как пахло тем утром: горелым фитилем, мокрой шерстью и немного медом, потому что Веда зачем-то поставила на стол мед, будто у нас гости.

Гость сидел у двери и не садился ближе. Нить шла от его запястья через всю комнату к моему, и когда кто-нибудь проходил мимо, она пропускала человека сквозь себя, как проходит сквозь дым.

– Начну с закона, – сказала Веда. – Кровный союз ставят двое. Но держат его трое.

– Трое?

– Двое, которые смешали кровь. И тот, при ком это сделано. Свидетель. Он не участвует, но закон его помнит. Через свидетеля союз можно тянуть, читать и, если он умелый, доить.

– Доить?

– Забирать силу, – сказал Ардан от двери. – Медленно, годами, так, чтобы связанные думали, будто просто устают.

Веда кивнула.

– Твоя прабабка Аглая поставила союз с Тимаром Валленом. Свидетелем был человек, которого в бумагах зовут Хранитель Свода, а в Долу не зовут никак, потому что его тут не было ни разу. Через год Тимар вырезал полдеревни. Все решили, что он взбесился от крови. Никто не спросил, кто в это время держал третий конец.

– Он не бесился, – сказал Ардан. – Он сопротивлялся. И проиграл.

Я смотрела на свою руку.

– Значит, моя мать...

– Твоя мать была следующей в роду, у кого хватило крови, – сказала Веда. – Хранитель пришел за ней восемнадцать лет назад. Он не убивал ее. Ему живая нужнее. Мертвая перестает давать.

– И вы все это знали.

– Знали трое. Я, кузнец Мирон и старуха Гневка. Мирон с тех пор пьет, Гневка носит соль всем подряд, а я варю вино и жду, когда в роду появится еще одна.

– И дождалась.

– Дождалась, – сказала Веда без всякого торжества. – И сделала единственное, что могла. Позвала Валлена и напоила тебя так, чтобы ты успела согласиться первой.

Я не поняла. Ардан понял, что я не поняла, и объяснил вместо нее.

– Кровный союз ставится один раз, – сказал он. – На всю жизнь и без отмены. Пока ваша нить свободна, Хранитель может прийти и взять ее себе. Как только нить занята другим, он опоздал. Мирана, вас нельзя связать дважды. Именно поэтому я стою здесь живой, а не там, где он.

Тишина в комнате стала плотной.

– То есть, – сказала я, – вы двое решили, что лучше пусть моей жизнью распоряжается враг из знакомого дома, чем неизвестный из бумаг.

– Да, – сказала Веда.

– И не спросили.

– Спросили, – сказал Ардан. – Три раза. Вы согласились три раза.

– Я была пьяна!

– Были. – Он впервые за все утро отвел взгляд. – И я до конца жизни буду с этим жить. Это не оправдание, это просто правда.

И под ложечкой у меня опять было тихо.

Хуже всего, что я на него разозлилась не за нож. За честность. За то, что он не стал уверять меня, будто я решала на трезвую голову, и не дал мне красивого повода себя ненавидеть.

Я встала и подошла к окну. Через щель в ставне на пол падала белая полоса, и в ней плавала пыль.

– Что он сейчас делает? – спросила я. – Хранитель.

– Считает, – сказал Ардан. – Он узнал про нить в ту же ночь. Свидетель чувствует любой новый союз в своей земле. К этому часу он уже понял, что опоздал на четыре дня.

– И?

– И теперь у него один способ вернуть свое. Разорвать нашу нить.

Я обернулась.

– Ты же сказал, что ее нельзя снять ни силой, ни выкупом, ни смертью.

– Я сказал, что смерть одного есть смерть обоих, – поправил он. – Это записано в вашем Своде и это правда. Но есть один зазор, и он его найдет, потому что искал восемнадцать лет.

– Какой зазор?

Ардан посмотрел на Веду. Веда посмотрела в стол.

– Договорите, – сказала я. – Оба.

– Если один из связанных откажется от нити добровольно, – сказала Веда, не поднимая головы, – вслух, при свидетеле, в полном разуме, союз не рвется. Он переходит.

– К свидетелю.

– К свидетелю.

Я засмеялась. Некрасиво, коротко, одним выдохом.

– То есть все, что ему нужно, это уговорить меня сказать три слова.

– Да.

– И он восемнадцать лет держит мою мать именно для этого.

Веда наконец подняла глаза.

– Теперь ты понимаешь, почему я тебя не спросила, – сказала она. – Спрошенный человек умеет отказываться. Ты бы отказалась. И через месяц он бы приехал за тобой, и через два ты бы сама попросила его о союзе, и ты была бы при этом в полном разуме, потому что он показал бы тебе мать.

Я стояла посреди комнаты и понимала, что меня спасли самым подлым способом из возможных, и что другого не было.

– Где она? – спросила я.

– За Тремя Гривами, – сказал Ардан. – Восемь дней конного пути. Я знаю дом, но не знаю, в какой части.

– Ты там был?

– Я там вырос, – сказал он. – Хранитель Свода это мой дядя.

Я стояла и смотрела на него, и нить между нами гудела ровно, тихо и совершенно спокойно.

Под ложечкой у меня не оступилось ни разу.

– Веда, – сказала я, не оборачиваясь. – Собери мне мешок. Хлеб, соль, бабкин нож и «Свод неотменимого».

– Свод не берут из дома.

– Значит, я первая. – Я взяла со стола мед и убрала в шкаф, потому что гостей у нас не будет еще долго. – Ардан.

– Да.

– Одно условие. Я не спрашиваю, чего ты хочешь на самом деле, потому что через нить ты все равно не соврешь, а спрашивать сейчас у меня нет сил. Но когда я спрошу, ты ответишь.

Он поднялся от двери. Впервые за это утро подошел ближе, и красная дуга между нами укоротилась и натянулась.

– Спрашивайте когда угодно, – сказал он. – Я четыре дня готовился к тому, что вы спросите сразу.

– Я не сразу, – сказала я. – Я на восьмой день. У Трех Грив.

Мы вышли до полудня.

Терновый Дол смотрел нам в спину всеми ставнями сразу, и кузнец Мирон стоял у наковальни и не бил. Старуха Гневка вышла к дороге и сунула мне в мешок мешочек соли, и я в этот раз не вернула.

А на самом выезде, у последнего плетня, тетка Веда догнала меня, поймала за рукав и сказала одну вещь, которую я потом вспоминала каждую ночь того пути.

– Мирана. Когда он покажет тебе мать, а он покажет, ты почувствуешь под ложечкой, что это правда. И это будет правда. Он не станет врать. Он просто не скажет всего.