Глава 3. Восемь дней

Терновый Дол исчез за первым же поворотом, и я не обернулась. Оглядываться было нечего: позади осталась печь, которую я протапливала всю зиму, и шкаф с медом, который я убрала так, будто вернусь завтра. Я не вернусь. Я знала это так же верно, как знала, что нить на моем запястье не отпустит меня, даже если я перережу ее ножом бабки Гневки.

Ардан шел впереди, ведя в поводу двух лошадей, и я впервые смотрела на него со спины без злости. Широкие плечи, стертые сапоги, капюшон, из-под которого не было видно лица. Он знал дорогу. Он четыре дня готовился к тому, что я спрошу сразу. А я собиралась спросить на восьмой день, у Трех Грив, и думала, что за неделю пути пойму, чего от него хочу.

Я не поняла. Ни на второй день, когда мы ночевали под телегой у доброго мельника, ни на третий, когда Ардан молча перевязал мне сбитую ладонь и не сказал ни слова, ни на четвертый, когда мы перешли брод и вода поднялась до самых бедер, и он подал мне руку – а я могла бы перейти и сама, но взяла.

Нить гудела. Всегда ровно. Всегда спокойно. Я начала ненавидеть это спокойствие больше, чем его молчание.

– Ардан, – сказала я на закате пятого дня, когда мы сидели у костра и он чистил скудную рыбу. – Ты говорил, что готовился четыре дня. К чему?

Он не поднял головы. Нож скользил по серебристому боку, срезая чешую ровными полосами.

– К вопросу, который вы не задали.

– А я задаю сейчас.

– Условие было – у Трех Грив.

Я сжала зубы. Он был прав. Через нить я не могла заставить его нарушить уговор, и он знал это так же хорошо, как я.

– Тогда ответь на другой, – сказала я. – Кто твоя мать?

Нож замер. Только на мгновение – а потом снова заскользил, и я бы не заметила, если бы нить не дернулась. Тонко. Почти незаметно. Как струна, которой коснулся ветер.

– Зачем он это сделал?

– И все же ты не сказал мне, – я встала. – Ты дал мне уйти из дома. Ты дал мне поверить, что я навсегда связана с врагом.

– Потому что это не мой секрет, – тихо сказал он. – Это секрет вашей матери.

Ночь легла между нами, как третья стена. Я смотрела на него, и нить на запястье гудела ровно, и я впервые пожалела, что она не врет.

– Расскажи мне про Три Гривы, – попросила я, потому что спрашивать больше было нечего.

Он бросил рыбу на угли и вытер руки о траву.

– Три горы, похожие на конские гривы. Между ними – усадьба. Дядя держит там дом, где живут те, кого он бережет от закона. Ваша мать – не пленница, Мирана. Она – свидетель.

– Свидетель чего?

– Свидетель того, что кровный союз можно расторгнуть, – он посмотрел на меня в упор. – И ваш «враг» заплатил за это знание всей своей родней. Я отвезу вас к ней. Но когда она покажет вам правду, вы поймете, что я не вру. Я просто не сказал всего.

Слова тетки Веды прозвучали у меня в ушах так, будто она стояла за спиной.

Он просто не скажет всего.

Мы съели рыбу молча. На шестой день шли лесом, и я молчала. На седьмой – поднялись в предгорья, где ветер пах снегом, хотя была весна, и я молчала. К вечеру седьмого дня мы увидели их – три черных хребта, взметнувшихся к небу, как застывшие волны, и между ними, в седловине, теплился одинокий огонек.

– Завтра будем там, – сказал Ардан, и нить на его стороне натянулась так, что у меня защемило сердце.

Я легла у костра, но не спала. Лежала и смотрела на огонек в седловине, и думала о матери, которую не видела двенадцать лет, о бабкином ноже в мешке и о «Своде неотменимом», который я утащила из дома, зная, что за это меня проклянут в деревне.

А потом огонек в седловине погас.

И через мгновение снова зажегся – только уже не в седловине, а на склоне, ближе к нам.

Я села. Он не спал. Он стоял по ту сторону костра и смотрел туда же.

– Это не сторожевой, – сказал он. – Сторожевой горит ровно. Этот блуждает.

– Что это значит?

– Это значит, – он перевел взгляд с огонька на меня, и нить между нами задрожала, как струна перед тем, как лопнуть, – что ваша мать знает, что вы здесь. И что она вышла вам навстречу. Восемь дней, – сказал он. – Вы сказали – на восьмой день я спрошу.

Я смотрела на блуждающий огонек.

– Я спрошу, – сказала я. – Но не ее.

И в этот момент огонек на склоне остановился. И я поняла, что за ту ночь, что мы шли от Тернового Дола, я ни разу не спросила его о самом главном – и что восьмой день настал раньше, чем я была готова услышать ответ.