Глава 11. Черновик

Пакет был самый обычный, с белой полоской замка, из тех, в которых продают батарейки, пуговицы и дешёвые китайские наушники. Внутри лежало что-то сложенное вчетверо.

— Я его так и не развернул, — сказал Марк. — Два дня держал.

— Почему?

— Потому что пока не развернул, можно думать, что там что-нибудь нормальное. Квитанция из химчистки. Список покупок. Что-то, что объясняет, почему у меня в кармане чужая бумага. А как развернёшь — обратной дороги нет.

Он произнёс это ровно, без нажима, и я вдруг поняла, что за эти два дня он успел стать другим человеком. Не лучше, не хуже. Другим. У людей, которые две ночи подряд проверяют руками асфальт, меняется посадка головы.

— Откуда он у тебя? — спросила я.

— Она сунула. — Он смотрел в стол. — Я тебе не сказал. В ментовке не сказал, тебе не сказал, вообще никому. Когда я к ней подбежал, она ещё была в сознании. Секунд десять, может, пятнадцать. Схватила меня за рукав — так, что потом осталось четыре синяка на предплечье, я их до сих пор вижу, — и засунула мне это в карман. И сказала.

— Что сказала?

— Она сказала: «Первый том был черновиком. Передай, что черновик».

В кухне тикали часы. Я знала эти часы. В книге они висят на третьей странице, они описывались как «дешёвые, с треснувшим стеклом», и я, когда впервые попала в эту квартиру, первым делом посмотрела на них и подумала: ну конечно.

— А второй человек? — спросила я. — Тот, которому ты это рассказывал до меня. Он кто?

Марк поднял глаза.

— С чего ты взяла, что был второй?

— Ты цитировал. — Я пожала плечами. — Люди не помнят своих диалогов слово в слово. Помнят, как реагировали. А ты выдал мне целую сцену, с ремарками. Значит, ты её уже кому-то рассказывал. И не один раз.

Он помолчал. Потом усмехнулся — коротко, без веселья.

— Врач в приёмном покое. Я в ту ночь доехал до больницы, сидел в коридоре до утра, и там был мужик, дежурный, лет шестидесяти. Я ему всё выложил. А он спросил: «Она так и сказала? „Первый том“?» И я сказал: «Слово в слово». И тогда он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сам не понимает, что подписал.

— И что он сказал?

— Он сказал: «Молодой человек, идите домой и не читайте ничего вслух. Особенно вечером».

Я взяла пакет. Пластик был тёплый от его кармана, и от этого сделалось совсем тошно — как будто я держу в руках не бумагу, а чужую кожу.

— Ева, — сказал Марк. — Не надо.

— Надо.

Я разломила замок. Вытряхнула лист на стол.

Это была страница. Самая настоящая книжная страница, плотная, чуть желтоватая по краю, с типографским шрифтом и неровным обрезом — так рвут, когда торопятся, или так режут, когда книга была не разрезана. В правом верхнем углу стояло: «Глава одиннадцатая».

Я перечитала это три раза. Номер главы не менялся.

— Что там? — спросил Марк.

Я начала читать вслух, потому что читать про себя было страшнее.

— «Он положил пакет на стол между чашками. Она смотрела на пакет и думала, что в книге этой сцены нет».

Я замолчала.

— Дальше.

— «Она разломила замок. Лист выпал на стол. Это была страница…»

Руки у меня стали ледяными. Я опустилась на табурет, потому что стоять уже не получалось. Шрифт был тот самый. Не похожий — тот самый, с характерной «ё», с длинным тире, с абзацным отступом в четыре миллиметра. Я этот шрифт знала лучше, чем собственный почерк. Я читала его дважды, от корки до корки, и второй раз — с карандашом, выписывая даты.

— Ева. — Марк накрыл мою руку своей. — Ты белая.

— Здесь дальше написано про тебя, — сказала я. — «Он сказал: „Я его так и не развернул. Два дня держал“. Она спросила почему. Он ответил, что пока не развернул, можно думать, что там что-нибудь нормальное».

Тишина стала такой плотной, что часы в ней утонули.

— Это же я, — сказал Марк очень тихо. — Это я сказал. Пять минут назад.

— Да.

— Это что, запись? Кто-то сидел под окном с диктофоном?

— Под окном третий этаж, — сказала я. — И там написано не то, что ты сказал. Там написано, что ты подумал — нет, не так. Там написано, что ты думал, когда это говорил. «Он думал о том, что у людей, которые две ночи подряд проверяют руками асфальт, меняется посадка головы».

Марк убрал руку. Медленно.

— Я об этом не думал.

— Думал. Ты просто не сформулировал. — Я подняла на него глаза. — Ты сейчас сидишь и думаешь, не сумасшедшая ли я. И ещё думаешь, что, если сумасшедшая, это многое объясняет и очень удобно.

Он не ответил. И по тому, как он не ответил, я поняла, что попала.

Дальше страница шла вразнос. Абзац про врача был перечёркнут — жирно, двумя линиями, простым карандашом. На полях, тем же карандашом, было написано: «не так». Ниже — снова печатный текст, но другой: «Он не стал рассказывать ей о враче. Он сказал только: „Я обзвонил все больницы“. И она поверила, потому что ей хотелось поверить».

— Это правка, — сказала я. — Кто-то правит. Прямо сейчас. Пока мы говорим.

— Кто?

— Не знаю.

— Ева, это бред.

— Ага. — Я перевернула лист. — Тут продолжение. «Она скажет: „Значит, мы теперь в черновике“. И в этот момент в замке повернётся ключ».

Я подняла голову.

— Значит, мы теперь в черновике.

И в прихожей повернулся ключ.

***

Я успела увидеть, как кровь отливает от лица Марка — и как он, вместо того чтобы испугаться, машинально подвинулся, загораживая меня. Это движение в книге было. Оно было на сорок второй странице, и тогда, при первом чтении, я фыркнула: ну кто так делает, это же пошло.

Сейчас мне было не смешно.

Дверь открылась. В прихожей зажёгся свет, и женский голос сказал:

— Марк, я не помешала? У тебя свет горит, я увидела с улицы. Ты не спишь?

Полина.

Она вошла в кухню в своём пальто цвета топлёного молока, с зонтом под мышкой, пахнущая дождём и чужими духами, и остановилась, увидев меня.

— О, — сказала она. — Простите.

Я знала эту сцену. Семьдесят вторая страница. Полина приезжает из командировки на два дня раньше, у неё есть ключ, у неё всегда есть ключ, и она заходит «на минутку», и застаёт их вдвоём — не за чем-то, а просто вдвоём, в два часа ночи, за одним столом. И в книге Марк в этот момент встаёт и говорит: «Полина, подожди в гостиной». А потом возвращается и говорит мне — той, другой мне, книжной, — очень спокойно: «Тебе пора».

Я ждала.

Марк не встал.

Он сказал:

— Полина. Ключ оставь на тумбочке.

В книге этих слов не было.

Полина не двинулась с места. Только зонт у неё в руке чуть наклонился, и с него на паркет потекла тонкая струйка.

— Что? — сказала она.

— Ключ. На тумбочку.

— Марк, ты… — она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни ревности, ни обиды. В нём было что-то гораздо более неприятное. Изумление. Так смотрят на человека, который в знакомой песне вдруг взял и спел другую ноту. — Ты не должен так говорить.

Тишина.

— Что значит «не должен»? — спросил Марк.

Полина прикусила губу. Быстро, на полсекунды, — но я успела увидеть, как она испугалась. Не нас. Себя.

— Я имею в виду, — сказала она ровно, — что мы договаривались. Ты забыл? Мы договаривались, что до Нового года ничего не меняется.

В книге не было никакого Нового года. В книге вообще не было месяцев — только «поздняя осень» и «к вечеру похолодало».

— Полина, — сказала я. — Какой сегодня день?

Она посмотрела на меня, как на пыль на подоконнике.

— Воскресенье.

— Число.

— Я не обязана…

— Число, Полина.

Она дёрнула плечом.

— Двадцать девятое.

— А вторник будет?

— Вторник будет первого, — сказала она и вдруг осеклась. — Какая разница?

Я встала. Медленно, чтобы не спугнуть собственные руки.

— Разница есть.

Полина смотрела на меня, и её лицо делалось с каждой секундой всё более человеческим — то есть всё более растерянным. Я знала эту женщину как облупленную: добрая, честная, чуть занудная, любит Марка тихо и правильно, и в книге она — свет. В книге она тот человек, ради которого главный герой в конце отказывается от всего, что было до.

А сейчас она стояла в мокром пальто и не понимала, почему её реплики не работают.

— Марк, — сказала она. — Выгони её.

Он не пошевелился.

— Марк.

— Нет.

Полина очень аккуратно поставила зонт в угол. Потом так же аккуратно сняла с тумбочки ключ и положила его на середину — не в ладонь, не на край, а точно в центр, как фигуру на доске.

— Ты пожалеешь, — сказала она.

И это была не женская угроза. Это было предупреждение. Тон был такой, каким говорят «не стой под стрелой».

Дверь за ней закрылась очень мягко.

***

Мы сидели на полу в кухне — я на подушке от дивана, Марк у батареи, — и страница лежала между нами на паркете, как вещдок.

— Значит, так, — сказал он. — Вариант первый: я сошёл с ума, и ты вместе со мной, и мы оба придумали одинаковую страницу. Вариант второй: за нами следят, и кто-то очень быстро печатает.

— Есть третий.

— Есть?

— Мы в книге.

Он посмотрел на меня долго.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Что я сумасшедшая.

— Что если это правда, — сказал он, — то кто-то только что правил нас карандашом. И у него, судя по пометкам, есть мнение, как мы должны себя вести.

Я закрыла глаза. В голове вставали строчки — ровные, аккуратные, как солдаты. Я знала их наизусть. Я могла назвать страницу по первой фразе. Это было моё проклятие, мой талант, моя единственная валюта в этом мире, — и сейчас он впервые оказался не бесполезен.

— Хочешь проверку? — спросила я.

— Хочу.

— Через минуту зазвонит телефон. Это будет не Полина. Это будет твой прораб, Ринат, и он спросит, можно ли завтра с утра залить бетон на объекте. И ты скажешь: «С утра нельзя, утром там люди».

Марк медленно выпрямился.

— Ринат никогда не звонит в воскресенье.

— Позвонит.

— Ева, это…

Телефон зазвонил.

Он лежал на столе, экраном вверх, и на экране горело: «Ринат». Марк смотрел на него четыре гудка. Потом взял и нажал.

— Да. …Нет. С утра нельзя, утром там люди. …Я сказал: нельзя. …Нет, Ринат, я не пьяный. Во вторник зальёте.

Он положил трубку и очень аккуратно, как больной, положил руки на колени.

— Ты не могла этого знать.

— Могла.

— Как?

Я собралась с духом. Вот оно. Тот момент, когда надо либо врать дальше, либо открыть дверь и посмотреть, что за ней.

— Потому что я читала эту книгу, Марк. Дважды. — Я подняла страницу с пола. — Вот эту. Ту, в которой мы сейчас сидим. В первом томе я — злодейка. Я мешаю тебе, я подставляю Полину, я делаю гадости, потому что по сюжету мне положено, и на девяносто восьмой странице меня убивают. Не насмерть — то есть насмерть, но не сразу. Меня сбивает машина на Заречном мосту, и я умираю в реанимации через шесть часов, и последнее, что обо мне написано: «О ней больше не вспоминали».

Марк не засмеялся. Вот что было самое страшное — он не засмеялся.

— И какой сегодня день? — спросил он.

— Воскресенье, двадцать девятое. Вторник — первое. Девяносто восьмая страница будет во вторник.

— А второй том?

— Во втором томе меня нет. — Я усмехнулась, и усмешка вышла кривой. — Там я упоминаюсь один раз. В сноске. «О ней напоминает только фотография в нижнем ящике». Всё. Полторы строки, сноска внизу страницы. Я, взрослая женщина, полторы строки.

Он встал и подошёл к окну. Дождь по стеклу шёл наискось, и в нём плавала улица.

— И ты знала это с самого начала, — сказал он не оборачиваясь.

— С начала.

— И всё равно пришла.

— Пришла.

— Зачем?

Вот здесь врать было нельзя. Ни капли. Я это чувствовала физически — как будто текст вокруг нас натянулся и ждёт: ну? Скажи что-нибудь не то. Мы тебя поправим.

— Потому что я подумала, что если я знаю каждую реплику, я смогу не сказать те самые слова. — Я смотрела ему в спину. — В книге ты меня ненавидишь. У тебя есть три причины, и все три я знаю. И я подумала: я не сделаю ни одной из них. Я просто буду сидеть тихо и не делать. И тогда, может, страница номер девяносто восемь окажется про кого-нибудь другого.

Он обернулся.

— А вчера? — спросил он. — Вчера, когда ты плакала на лестнице, — это тоже было по тексту?

— Нет, — сказала я. — Этого в книге нет.

— Значит, ты уже один раз отступила.

— Значит, я уже один раз отступила.

— И я тоже, — сказал он. — Я не должен был спрашивать, почему ты плачешь. Я это знаю. Я стоял и чувствовал, что не должен. Как будто кто-то у меня за спиной держал мою же руку и отводил её назад. И я всё равно спросил.

Мы помолчали.

— Тогда поехали, — сказала я.

— Куда?

— На мост. Пока не рассвело.

***

Заречный мост в книге был описан дважды. Первый раз — как место, где главный герой стоит в финале и смотрит на воду, потому что ему «некуда больше идти». Второй — в сцене аварии: «Мокрая от дождя полоса, две длинные тени, визг, и всё это очень быстро».

Я помнила наизусть, что на мосту со стороны города стоит фонарь, у которого разбит плафон. Что под ним всегда сухо, потому что его прикрывает ржавый козырёк. Что на перилах, у третьей секции, кто-то выцарапал слово из пяти букв, и это слово — не матерное, а «верю».

Фонарь был целый.

Я стояла и смотрела на него, задрав голову, как дура, и в горле у меня рос холодный ком.

— Что? — спросил Марк.

— Плафон, — сказала я. — Он должен быть разбит.

— Я тебе говорю: это не тот мост.

— Тот. — Я подошла к перилам, нашла третью секцию, наклонилась. — Вот.

На ржавой краске, криво, глубоко, с заусенцами, было выцарапано: «верю».

Марк сел на корточки рядом.

— Твою мать, — сказал он очень спокойно.

— Ага.

— Ты знала про «верю»?

— Знала.

— И про то, что фонарь разбит?

— Значит, кто-то его поменял, — сказала я. — Кто-то чинит декорации. Там, где мы ходим.

Марк выпрямился и пошёл к середине моста. Я за ним. Асфальт был сухой, чистый, и по нему шли редкие машины, и всё это было до тошноты нормально.

— Здесь, — сказал он. — Вот тут я стоял. Вот тут она лежала. — Он показал рукой. — Голова сюда, ноги к бордюру. Сумка отлетела вон туда, к решётке. И кровь. Не лужа, но было.

Я смотрела под ноги.

И увидела.

Не кровь. Мелом. Белым школьным мелом, тонко, аккуратно, поперёк полосы — две цифры: «98».

Не «9» и «8» рядом. А именно «98» — как номер. Как страница.

— Марк.

Он обернулся. Потом посмотрел вниз. Потом очень медленно, не сгибая коленей, присел на корточки и провёл по цифрам пальцем.

— Свежие, — сказал он. — Мел не смылся. Ночью писали.

— В дождь мелом не пишут. Дождь шёл до часу.

— Значит, после часа.

Я огляделась. Пустой мост, три фонаря, две машины на другом берегу, река, чёрная, как пролитая нефть. На нас никто не смотрел.

— Здесь была ещё одна вещь, — сказала я.

— Какая?

— В книге у неё в кармане был читательский билет. Городская библиотека, формуляр, четыре книги. Одна из них — «Второй том», — я усмехнулась, — то есть в книжке это называлось иначе, но это была она. Я тогда ещё подумала: надо же, злодейка ходит в библиотеку.

Марк посмотрел на меня.

— Библиотека, — сказал он. — То есть у неё был адрес.

— У неё был формуляр.

В этот момент сзади, со стороны города, загорелись фары. Машина шла медленно, слишком медленно для моста, и я успела подумать: «ну конечно», — прежде чем она поравнялась с нами.

Тёмный седан. Опущенное стекло. Внутри — человек в кепке, лица не разобрать.

Он не остановился. Он просто проехал — и когда поравнялся, я услышала, как из окна, тихо, почти нежно, сказали:

— Не в этот раз.

И машина ушла вперёд, к тому берегу, и на повороте у неё погасли фары.

Мы стояли и смотрели ей вслед.

— Ты видела номер? — спросил Марк.

— Нет.

— Я тоже.

— Марк. — Я взяла его за рукав, потому что руки тряслись уже открыто. — «Не в этот раз». Он сказал «не в этот раз». Как будто уже были другие разы.

— Садись в машину, — сказал он.

***

Городская библиотека на Гончарной открывалась в десять. Мы приехали в девять, и я, чтобы убить час, обошла квартал трижды, и с каждым кругом мне становилось яснее, что делать нечего — надо просто стоять и ждать.

Ровно в десять за дверью щёлкнуло, и на пороге появился старик в клетчатом пиджаке, с бородкой, похожей на одуванчик.

— Закрыто, — сказал он, увидев нас. — Вернее, открыто, но у нас ремонт. Санитарный день. — Он посмотрел на наши лица и вздохнул. — А, нет. Вы не за книгами.

— Мы за книгами, — сказала я.

— Вы за тем, что случилось, — сказал старик. — За книгами приходят с другим лицом. За книгами приходят с надеждой.

Он посторонился.

Внутри пахло пылью, гуталином и старой бумагой, и был там длинный зал с полками до потолка, и на подоконнике стоял кактус, политый, судя по земле, в последний раз при царе.

— Лев Аркадьевич, — сказал старик и не протянул руку. — Садитесь. Чай не предлагаю: у нас санитарный день, а в санитарный день я злой.

Мы сели.

— Женщина в сером пальто, — сказала я. — Сорок лет. Приходила к вам?

Старик долго молчал. Потом достал из кармана очки, протёр их о пиджак, нацепил и посмотрел на меня внимательно, как на книгу, у которой надо проверить форзац.

— В сентябре, — сказал он. — Двадцать третьего. Пришла за десять минут до закрытия. Спросила книгу, которой не существует.

— Какую?

— «Второй том». Так и спросила: «У вас есть „Второй том“?» Я сказал: у нас всё есть, кроме того, чего нет. Она засмеялась. Потом села вон на тот стул и сидела сорок минут. Не читала. Сидела и смотрела в окно, как будто ждала, что кто-то пройдёт мимо.

— И что потом?

— Потом она встала, поблагодарила и оставила мне свёрток. — Он выдвинул ящик. — Сказала: «Отдайте той, которая придёт спрашивать. Она придёт не одна, и она будет очень бледная».

Я почувствовала, как Марк рядом со мной перестал дышать.

Лев Аркадьевич выложил на стол две вещи.

Первая — тонкая книжка в мягкой обложке, серой, без названия на корешке.

Вторая — конверт.

— Книжку она попросила поставить в фонд, — сказал старик. — Я поставил. С тех пор её никто не брал. Кроме меня, разумеется. Я её прочитал дважды. Второй раз — с карандашом.

Я взяла книжку.

Обложка была холодная, как поручень в метро. На первой странице, где обычно стоит название, было пусто. На второй — эпиграф, одна строка: «Всё, что не случилось, случилось где-то ещё».

Дальше начинался текст.

Я открыла последнюю страницу. Там был один-единственный абзац и сноска — мелкая, серая, внизу, отделённая короткой чертой. Я нашла её сразу, я всегда находила её сразу.

«¹ О ней напоминает только фотография в нижнем ящике».

И рядом, на полях, тем самым простым карандашом, знакомым мне до последней крошки грифеля, было приписано:

«Её никто не искал. Поэтому она стала сноской».

— Это её почерк? — спросил Марк.

— Мой, — сказала я.

Старик не удивился. Он вообще ни разу за всё утро не удивился, и это было хуже всего.

— Я так и думал, — сказал он. — Первый том, кстати, тоже у нас есть. В отделе редких. — Он поднялся, подошёл к шкафу, повозился с ключом. — Только он попорчен. Кто-то вырвал страницу.

Он положил передо мной книгу.

Я узнала её раньше, чем открыла. По весу. По тому, как она ложится в ладонь — как кирпич, как надгробие, как всё сразу.

Я открыла на девяносто восьмой.

Точнее, я открыла там, где должна была быть девяносто восьмая. Между девяносто седьмой и девяносто девятой был ровный, аккуратный, почти хирургический разрез — не вырвано, а вырезано.

И на пустом месте, на сгибе, было написано карандашом, мелко, в одну строку:

«Я тоже её читала. Не ходи туда одна».

***

Домой я вернулась в половине второго. Марк остался у Льва Аркадьевича — старик сказал, что ему «надо кое-что объяснить молодому человеку про тиражи», и это прозвучало как приговор.

В квартире было тихо. Я сняла пальто, поставила чайник и села на пол в прихожей, потому что сил дойти до кухни не осталось.

И тут зазвонили в дверь.

Один раз. Спокойно. Так звонят люди, которые знают, что им откроют.

Я поднялась. Посмотрела в глазок.

На площадке стояла женщина в сером пальто. Сорок лет, тёмные волосы, подстриженные ровно по плечу, и лицо — обыкновенное, усталое, такое, какое бывает у человека, который весь день провёл в очереди.

Она смотрела прямо в глазок. Как будто видела меня.

Я не открыла.

Я стояла, прижавшись лбом к двери, и слушала, как в кармане её пальто что-то шуршит. Потом шуршание прекратилось, и под дверью показался край листа. Он въехал медленно, с сухим шелестом, и остановился, уткнувшись в мой носок.

Шаги на лестнице стихли.

Я взяла лист.

Это была страница девяносто восемь.

Та самая. Целая, ровная, с типографским шрифтом, с длинным тире и четырёхмиллиметровым отступом.

«Она вышла на мост, потому что так было написано».

Я села прямо на пол и стала читать, ведя пальцем по строчкам, как первоклассница.

«Мокрая от дождя полоса, две длинные тени, визг, и всё это очень быстро. Она успела подумать, что в книге было не так — в книге она не успевала подумать ничего. Потом её подхватили, и она увидела над собой чужое лицо, и лицо было испугано, и это было единственное настоящее, что случилось с ней за весь первый том».

Дальше шло то, что я помнила наизусть. Реанимация. Шесть часов. «О ней больше не вспоминали».

Но последняя строка была другая.

Её перечеркнули. Жирно, двумя линиями, простым карандашом.

А ниже, тем же карандашом, было написано:

«Это можно переписать. Но не одной».

Я сидела на полу в прихожей, держала в руках собственную смерть и слушала, как в замке поворачивается ключ.

Только на этот раз за дверью никого не было.