Глава 1. Девяносто восьмая страница

Я знаю, когда умру. Во вторник, между обедом и вечерним приёмом, в малой галерее восточного крыла. Меня найдёт горничная. Она уронит поднос, и это будет самая громкая сцена, которая мне досталась во всей книге.

Страница девяносто восемь. Начало главы «Тишина в доме Вейр».

Я читала этот роман дважды. Первый раз — в метро, второй — ночью, когда не спалось, и оба раза пролистывала главы про Элоизу Вейр, потому что злодейки в таких книгах написаны одинаково: красивая, злая, мешает всем, умирает вовремя. Во втором томе её вспоминают ровно один раз, в сноске. «Дом Вейр к тому времени уже угас».

Угас. Одно слово. Даже не предложение.

Теперь я — это она, и до вторника четыре дня, и я, честное слово, отдала бы полжизни за то, чтобы автор написал про меня хотя бы абзац.

— Госпожа, вы опять не притронулись к завтраку.

Лисса стоит у стола с той особенной прямой спиной, которая означает: я боюсь тебя, но обязана заботиться. Ей семнадцать. В книге у неё нет имени, она проходит как «горничная», и это именно она уронит поднос.

— Лисса, — говорю я. — Скажи, ты умеешь плавать?

Она моргает.

— Нет, госпожа.

— А хотела бы научиться?

— Я... не знаю, госпожа.

— Научись, — говорю я. — И ещё: со вторника возьми выходной. На весь день. Я подпишу.

Она смотрит на меня, как смотрят на человека, у которого началось. Я не могу её винить. За три недели, что я живу в этом теле, Элоиза Вейр успела: отменить порку конюха, вернуть деньги трём арендаторам, отказаться от трёх приглашений на балы и один раз сказать «спасибо» на кухне, после чего кухарка полдня сидела в кладовке и приходила в себя.

Знаете, что самое страшное в попадании в книгу? Не магия. Не платья, в которых нельзя нормально дышать. Страшно то, что все вокруг помнят тебя прежнюю. Все триста страниц твоей мерзости уже случились. Они в глазах у людей, когда ты входишь.

Я не била Лиссу по щеке — а она помнит, как её били.

Ладно.

Про вторник.

Я не собираюсь умирать во вторник. Это, если хотите, основная мысль последних трёх недель.

Проблема в том, что в книге не написано, отчего Элоиза умирает. Там вообще нет сцены смерти. Там есть конец девяносто седьмой страницы, где она в бешенстве уходит из малой галереи, и есть начало девяносто девятой, где Лисса роняет поднос и кричит. Между ними — пустое место и одна фраза автора: «К вечеру в доме Вейр стало тише».

Я перечитывала эти две страницы столько раз, что вижу их с закрытыми глазами. Я знаю всё, что случится в романе на три года вперёд: кто предаст, кто женится, где найдут рудник, в каком месяце вспыхнет мор на южной границе. Я не знаю только одного — от чего умру я сама.

Яд? Падение? Сердце?

Поэтому у меня есть план, и план состоит из четырёх пунктов, и я выполняю их методично, как человек, который в прошлой жизни составлял таблицы для отдела закупок.

Пункт первый: не есть ничего, что готовили не при мне. Выполняется, отсюда и нетронутый завтрак.

Пункт второй: во вторник не заходить в малую галерею. Ни при каких обстоятельствах. Даже если там пожар. Особенно если там пожар.

Пункт третий: избавиться от всех, кому моя смерть выгодна. Список короткий: кузен Ансельм, который получает дом, и мачеха, которая получает Ансельма. Пока не придумала как, но работаю.

Пункт четвёртый, самый важный: не приближаться к главному герою.

Потому что весь роман держится на нём, и любая моя сцена рядом с ним — это сцена, где я, по замыслу автора, должна быть отвратительной. Я не собираюсь быть отвратительной. Но и проверять, что будет, если сломать сюжет в ключевой точке, я тоже не собираюсь. Дом рухнет — а я под ним.

Его зовут Кристиан Дерн. Второй сын обедневшего рода, гениальный фехтовальщик, будущий канцлер, к концу второго тома — фактический правитель страны. Мой жених по договору, заключённому нашими отцами. Человек, который по книге должен меня презирать.

И он меня презирает. С этим как раз всё в порядке.

Точнее, было в порядке до вчерашнего дня.

Вчера был приём у Ленхардов. По книге я должна была явиться туда в платье цвета фуксии, устроить сцену из-за танца и уйти, хлопнув дверью. Я явилась в сером, ни с кем не танцевала и просидела весь вечер у окна с бокалом воды, считая минуты.

И знаете что? Это оказалось хуже, чем сцена.

Потому что когда злодейка орёт — все понимают, что происходит. Когда злодейка сидит в углу и молчит — весь зал начинает шептаться, а шёпот в этом мире опаснее ножа.

«Вейр больна». «Вейр разорена». «Вейр что-то задумала».

Последнее, кстати, ближе всего к правде.

Я досидела до половины одиннадцатого, а потом вышла на террасу, потому что в зале стало нечем дышать, и вот там, на террасе, в темноте, у меня и случилось то, чего в книге нет.

Я заплакала.

Не картинно, не с рыданиями. Просто стояла, держалась за перила и текло. Я думала о своей квартире с окном на трамвайные пути. О матери, которая не знает, куда я делась. О том, что во вторник меня найдёт семнадцатилетняя девочка, которая боится меня и всё равно приносит завтрак.

Я думала: я даже не человек. Я — конструкция. Меня написали, чтобы кому-то было кого ненавидеть, а потом убрали, потому что дальше я не нужна.

— Госпожа Вейр.

Я не слышала, как он вышел. Он вообще ходит бесшумно, это отмечено на странице сорок один: «Кристиан двигался так, что паркет под ним молчал».

Я не обернулась. Вытерла лицо ладонью — быстро, зло, как вытирают что-то стыдное.

— Уходите, — сказала я.

Дальше по книге он должен был усмехнуться и уйти. У него на это есть готовая реплика, я её помню дословно: «Как вам будет угодно». Холодно, коротко, точка.

Он не ушёл.

Он стоял у меня за спиной, и я слышала, что он не двигается, и от этого делалось тесно в груди.

— Почему вы плачете? — спросил Кристиан Дерн.

Вот теперь я обернулась.

Луна светила ему в спину, лица было почти не видно, только линия плеч и светлые волосы. Он не усмехался. Он смотрел на меня так, как смотрят, когда действительно ждут ответа.

В книге этой сцены нет.

Я знаю роман наизусть. Я знаю каждую его реплику до конца второго тома, я знаю, что он скажет через полгода на суде, я знаю, какие слова он произнесёт над могилой брата. Он никогда, ни разу за две тысячи страниц не спрашивает никого, почему тот плачет.

— Вам показалось, — сказала я.

— Мне не показалось.

— Тогда считайте, что мне холодно.

— Сегодня тепло, — сказал он.

И шагнул ближе.

Всё, что я успела подумать в этот момент, было очень простое и очень паническое: он сошёл со страницы. Не я. Я-то как раз старалась ничего не менять, я три недели сидела тихо, я даже дышала по расписанию. А он сейчас, вот прямо сейчас, отступил от текста, и я понятия не имею, что теперь будет со страницей девяносто восемь.

Может, я не умру.

А может, умру раньше.

— Госпожа Вейр, — сказал Кристиан. — Вы изменились.

— Люди меняются.

— Не такие, как вы.

— Вы совсем меня не знаете, — сказала я и попыталась пройти мимо.

Он не отступил. Просто стоял, и мне пришлось остановиться в шаге от него, задрав голову, потому что этот человек, чтоб его, на голову выше.

— Три недели назад вы велели выпороть конюха за разбитое колесо, — сказал он ровно. — Я узнал об этом на следующий день и приехал сюда, чтобы разорвать помолвку. Я стоял в вашем холле с готовым письмом.

Этого в книге тоже нет. Или есть, но между строк, в тех местах, которые пропускаешь глазами.

— И почему не разорвали?

— Потому что мне сказали, что вы отменили приказ. Через час после того, как отдали. — Он чуть склонил голову. — Вы никогда ничего не отменяли, госпожа Вейр. За шесть лет знакомства — ни одного раза.

В зале за стеклом заиграла музыка, что-то бодрое, с духовыми. Я смотрела на белую полосу его воротника и думала, что если сейчас скажу правду — что я не Элоиза, что я знаю, чем всё кончится, что во вторник в малой галерее меня ждёт пустое место между двумя страницами, — то в лучшем случае окажусь в лечебнице, а в худшем... нет, лучшего случая тут нет.

— Я устала, — сказала я вместо этого. Чистая правда, между прочим.

— Элоиза.

Он назвал меня по имени. Первый раз за весь роман. На странице триста двенадцать он назовёт по имени свою будущую жену, и там это подано как огромное событие, и у читателей в комментариях по этому поводу целая ветка.

Он сказал это на девяносто пятой странице. Женщине, которая должна умереть через три дня.

— Что бы вы ни задумали, — сказал Кристиан Дерн очень тихо, — во вторник я буду в вашем доме.

Я подняла на него глаза.

— Почему во вторник? — спросила я, и голос у меня всё-таки сорвался. — Почему именно во вторник?

И он ответил:

— Потому что вчера ваш кузен купил у моего оружейника два клинка. И просил не вносить покупку в книгу.