Глава 5. Страница, которая не помнит меня

Я не дышала. Не потому, что хотела, – просто воздух закончился, и тело отказалось делать новый вдох, будто само знало: следующий глоток может оказаться последним. За дверью стоял граф. Кристиан стоял в метре от меня, но казался бесконечно далеко – там, за чертой, которую мы оба только что видели сквозь тонкую стену мира.

– Кто там с ним? – прошептала я, не размыкая губ, одними движениями, надеясь, что он умеет читать по ним так же, как умеет читать клинки.

Кристиан мотнул головой. Минус. Он не знал. Хуже того – в его глазах, обычно таких твердых и насмешливых, я впервые увидела настоящее замешательство, почти растерянность. Кристиан из книги был непробиваем. Кристиан из черновика – стоял перед распахнутой дверью и не понимал, что за ней.

Дверь открылась.

Граф вошел не как хозяин дома – как человек, который пришел забрать свое. Седые виски, темный сюртук, перстень с печатью, которым он постукивал по ладони в такт своим словам. Но рядом с ним, за его плечом, стояла фигура, от которой у меня внутри все оборвалось и тихо поехало вниз.

Высокая. Худощавая. Волосы, собранные в строгий низкий пучок. Платье темно-синее, без украшений, как у прислуги, но держалась она как та, что привыкла командовать.

Я знала это лицо. Я носила его тридцать лет. До того как погибла на девяносто восьмой странице первого тома.

– Лиза, – выдохнула я, и собственное имя прозвучало чужим.

Лиза – злодейка. Та самая. Та, кого вспоминали один раз, в сноске. Та, кого я, читательница, ненавидела с первой страницы и до самого ее конца на девяносто восьмой.

Лиза – это я.

А рядом с графом стояла не Лиза. Стояла женщина с моим лицом, но с глазами, в которых не было ни капли того, что я чувствовала сейчас. Ни страха. Ни отчаяния. Ни трепета перед страницей, которая назначена на вторник.

– Здравствуй, – сказала она мне. Голос был ровный, почти ласковый, и от этой ласки меня пробрало до костей. – Я знала, что ты здесь появишься. Я ждала.

Кристиан шагнул вперед, заслоняя меня, но я коснулась его локтя – легонько, одними пальцами. Он остановился. Посмотрел на меня, потом на нее – на две одинаковые женщины в одной комнате, и впервые за все время, что мы были знакомы, я увидела, как он не находит слов.

– Как… – начал он.

– Это не я, – перебила я его, хотя сама не знала, что говорю. – Это не я. Я – это я. Она – это… сноска.

Женщина с моим лицом улыбнулась. Улыбка была правильной, точеной, без единой трещинки – такой, какой я улыбалась на обложках и в экранизациях, но никогда в жизни.

– Сноска, – повторила она с удовольствием, пробуя слово на вкус. – Верно. Меня сократили до примечания внизу страницы. Одна строчка, мелким шрифтом: «Злодейка умерла на девяносто восьмой странице». И все. Тридцать лет сюжета, тридцать лет страданий, тридцать лет меня – в одну строчку мелким шрифтом, о которой никто не вспомнит.

Она сделала шаг ко мне. Граф не двигался, наблюдал за нами, как наблюдал бы за двумя актрисами, играющими дубль. Кристиан напрягся, но я снова удержала его.

– Ты меня помнишь? – спросила она, остановившись в двух шагах. – По-настоящему помнишь? Не как злодейку. Не как сноску. А как женщину, у которой отняли все, что было дорого, ради того чтобы читатель триста страниц радовался ее падению?

Я молчала. Потому что честный ответ был – нет. Я помнила ее как злодейку. Я ненавидела ее. Я хлопала, когда она умерла.

– Вот, – тихо сказала она, читая ответ в моих глазах. – В этом вся суть. Ты – читательница, которая меня убила. И теперь ты – я. По иронии, которая была бы смешной, если бы не была такой чудовищной, тебе предстоит умереть той же смертью, какой ты казнила меня.

– На девяносто восьмой странице, – сказала я.

– Во вторник, – кивнула она. – Ты знаешь сюжет. Ты знаешь, как я умерла. Так скажи мне, Лиза-читательница, маленькая жестокая богиня, которая переворачивала страницы и не морщилась: ты помнишь, как именно я погибла? Или ты помнишь только то, что я погибла, – и этого было довольно, чтобы перевернуть страницу?

Тишина. Я открыла рот. Закрыла. Потому что она была права. Я не помнила подробностей. Я помнила факт. Одна строчка. Сноска.

– Так вот, – сказала она, и в голосе ее что-то дрогнуло впервые – тонкая трещинка в лакированной улыбке. – Я тебе напомню. Потому что это важно. Это не должно повториться – не для тебя, не для кого-то еще.

Она подалась вперед, и я почувствовала ее дыхание на щеке – холодное, как из той, другой жизни за стеной.

– Тебя убьет не граф, – прошептала она мне на ухо, и голос ее был похож на скрип ножа по стеклу. – И не Кристиан. И не клинок. Тебя убьет собственное милосердие в самый неподходящий момент. В книге, где ты – злодейка, тебе не положено жалеть. А ты, читательница, – ты ведь всю жизнь жалела тех, кого не следовало.

– Откуда ты знаешь, как я умерла, если тебя сократили до сноски? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, как у той, что боится.

Она отстранилась. Улыбнулась – на этот раз по-настоящему, и от этой улыбки мне стало страшнее, чем от любой угрозы.

– Сноски, – сказала она, – читают все. Мелкий шрифт прячет больше, чем крупный. А я – я читаю уже тридцать лет. Я видела конец. Твой конец, мой конец, конец этой книги и конец черновика, который вы только что почувствовали за стеной.

Граф кашлянул – деликатно, как театральный зритель, которому затянули антракт.

– Довольно, – сказал он. – Ты обещала мне только встречу. Не откровение.

– Обещала, – кивнула она, не сводя с меня глаз. – Встреча состоялась. Я свое слово держу.

Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, обернулась – и посмотрела на Кристиана. Долго. Так, будто видела его в последний раз. А потом сказала, обращаясь не ко мне, а к нему, и в голосе ее впервые прозвучало что-то, похожее на тоску:

– Ты уже однажды выбрал не ту из нас, Кристиан. В черновике. Тот конец, который ты видел за стеной, – он не случайный. Он тот самый. Ты сделал выбор, и мы все трое заплатили. А теперь у тебя есть шанс его исправить. Только обязательно скажи мне, когда решишь, – кто из нас двоих одна и та же женщина, а кто – лишь ее отражение.

И она ушла, растворившись в коридоре, оставив нас с графом и с вопросом, от которого у меня подкашивались колени.

Кристиан повернулся ко мне. Лицо его было бледно, как у того, кто только что увидел собственный труп.

– Я не помню, – сказал он медленно, и каждое слово давалось ему с трудом. – Я не помню черновика. Но я помню мост. Помню, как держал кого-то за руку. И помню, как отпустил.

– Кого? – спросила я, хотя боялась ответа больше, чем собственной смерти.

– Я не помню, – повторил он. – И именно это меня пугает.

А за окном, в дождливом городе, который с каждой секундой казался все менее настоящим, пробили часы. И я насчитала удары, которых не должно было быть. Насчитала восемьдесят девять. И поняла, что до вторника осталось не четыре дня. Остался один – и тот уже почти закончился.