Глава 7. Шестьдесят вторая страница

Я не сразу поняла, что вопрос графа был не праздным. Он стоял на пороге, держа книгу так, как держат оружие – за корешок, удобно, чтобы в любой момент перехватить. Дождь за его спиной не стучал по железу, не капал с водосточной трубы, вообще не издавал ни единого звука, будто его и не было вовсе.

– Вы уверены, что читали именно второй том? – повторил он, потому что я молчала.

– Я уверена, что читала оба, – сказала я. Голос вернулся, нашелся где-то в горле, сухой и тонкий. – Дважды.

– Дважды, – повторил он. – Это много. Это очень много, знаете ли. Большинство не доходит и до половины первого.

Он вошел, не дожидаясь приглашения. Прошел мимо Кристиана, и Кристиан – я видела это краем глаза – посторонился, но не от страха. Скорее как человек, уступающий дорогу чему-то, что тяжелее его самого.

– Закройте дверь, – сказал граф, не оборачиваясь.

Кристиан не двинулся. Я сама шагнула назад и толкнула дверь плечом. Она закрылась беззвучно, и от этого мне стало хуже, чем если бы хлопнула.

Граф положил книгу на стол. Темный переплет, никаких тиснений, никаких букв – просто черная кожа, чуть потертая на углах. Он разгладил ладонью обложку и посмотрел на меня.

– Прежде чем вы скажете мне что-нибудь героическое, – проговорил он, – я задам второй вопрос. Сколько страниц было в первом томе?

– Триста двенадцать, – ответила я, не задумываясь. – Дешевое издание, серый форзац. Второй – триста восемь.

– А между ними?

Я не поняла.

– Что между ними?

– Сколько страниц между первым томом и вторым? – он чуть улыбнулся, сухо, одними уголками губ. – Никто никогда не спрашивает про то, что между. Все помнят страницы, где происходит что-то. И никто не помнит страницы, где ничего не происходит. А ведь именно там все и лежит.

Кристиан шагнул вперед. Я почувствовала его локоть почти у своего плеча – он встал так, чтобы оказаться между мной и этим вежливым человеком в черном, и сделал это, кажется, даже не осознав.

– Кто вы? – спросил он.

– Вы знаете, кто я. – Граф поднял на него глаза, и в них не было ни насмешки, ни угрозы, ничего, за что можно было бы зацепиться. – Хуже – вы знаете, чем я был в тексте. И потому не верите мне сейчас. Это разумно. Продолжайте не верить, я не обижусь. Но выслушаете вы меня все равно.

– Почему?

– Потому что до вторника осталось четыре дня, а у меня в руках то, что вы оба ищете. – Он похлопал по переплету. – Не сюжет. Сюжет вы помните. Ключ.

Я смотрела на книгу. Черная кожа. Ни букв, ни заглавия. И все же что-то во мне тянулось к ней так, как тянется рука к горячему – не разумом, а памятью кожи.

– Я никогда ее не видела, – сказала я. – Ни в первом, ни во втором. Таких сцен не было.

– Именно, – сказал граф. – Не было. И это самое важное, что вы сегодня услышите.

Он отступил на полшага и указал на стулья – жест хозяина, приглашающего гостей в собственном доме. Мы остались стоять.

Граф не стал настаивать. Открыл книгу.

Страницы были исписаны от руки. Мелким, ровным, чуть наклонным почерком, который я узнала мгновенно, узнала раньше, чем успела подумать, узнала горлом, как узнают голос за спиной.

Это был мой почерк.

– Нет, – сказала я.

– Да, – сказал он мягко.

– Я ее не писала. Я вообще ничего не писала в жизни, кроме... – я осеклась.

– Кроме чего?

Я молчала. Кристиан смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд, как чувствуют ладонь на затылке, и не могла повернуться.

– Кроме дневника, – сказала я наконец. – В четырнадцать лет. Но это было в другой жизни. В той, где я еще не была ею.

– А откуда вы знаете, что это была другая жизнь? – спросил граф. – Может быть, это и есть одна и та же. Может быть, вы ее никогда не покидали. Может быть, вы просто перешли на несколько страниц вперед и забыли, что листали.

Он перевернул страницу и развернул книгу ко мне.

Посередине листа, под датой, которую я не хотела читать, было написано: «Она спросит, почему я плачу. Я совру, что от ветра. Ветер в тот вечер действительно был».

Я узнала эту фразу.

Я произнесла ее вчера, и произнесла именно так – слово в слово. И я помнила, что соврала, и помнила, что он не поверил, и помнила, как он молчал потом целую минуту, глядя на меня и не отводя глаз.

– Это невозможно, – сказал Кристиан хрипло. – Вы не могли записать то, что было вчера.

– Я и не записывал, – отозвался граф. – Этой странице двести лет. Проверьте чернила, если умеете. Впрочем, вы не умеете. – Он посмотрел на меня. – Зато умеете вы. Дайте руку.

Я не двинулась.

– Дайте руку, – повторил он, и в голосе появилось что-то, от чего я подняла ладонь сама, без его повторения.

Он положил мою руку на страницу. Бумага была теплая. Теплая, как живая кожа, как чья-то щека, и под пальцами что-то слабо толкнулось – один раз, будто сердце.

Я отдернула руку.

– Что это?

– Второй том, – сказал граф. – Тот, который вы читали. Только не целиком. Вы читали тот, что вам дали.

– Мне никто ничего не давал. Я взяла его в библиотеке.

– И кто вам его выдал?

Я открыла рот и закрыла. Я помнила комнату. Помнила пыль, полки, лампу с зеленым абажуром. Помнила, как провела пальцем по корешкам и вытянула нужный – серый, с потертым золотом. Помнила все, кроме одного.

Я не помнила, кто был за стойкой.

– Вот именно, – сказал граф. – Люди помнят книги и не помнят библиотекарей. Люди помнят страницы и не помнят того, кто их переворачивает. Вы дважды прочитали свою смерть и ни разу не спросили, чьими руками вам ее вручили.

Кристиан шагнул к столу. Положил ладонь на книгу – поверх моего места, которое еще хранило тепло, – и граф не остановил его.

– А если я ее закрою? – спросил Кристиан.

– Попробуйте.

Он захлопнул переплет. Тотчас по комнате прошел сухой, короткий звук – как будто где-то в стене перелистнули страницу. Кристиан замер. Потом снова открыл книгу.

Страница была та же. Только внизу, под «ветер в тот вечер действительно был», появилась новая строка, свежая, еще блестящая, будто написанная секунду назад:

«Он закроет книгу. Это ничего не изменит. Он всегда закрывает то, что надо открыть».

Кристиан отступил. Медленно, как тогда, у окна. На этот раз – от стола.

– Она пишет про нас, – сказал он. – Прямо сейчас. Пока мы стоим.

– Она всегда писала про нас, – отозвался граф. – Вопрос в том, кто она.

Я смотрела на строку. Чернила впитывались в бумагу, темнели, и я видела, как буквы встают на место, как сохнут, как становятся обычными, старыми, столетними. И в этом не было ничего чудовищного – чудовищно было другое. Я понимала эту руку. Я знала, почему она загибает «д» именно так и оставляет хвостик у «я». Я так писала в четырнадцать. Я так писала, когда мне казалось, что никто никогда не прочитает.

– Это я, – сказала я вслух. – Это я ее пишу.

Граф кивнул.

– Когда?

– Когда-то. Когда еще не знала, что напишу. – Я слышала себя со стороны и не узнавала. – Я не помню этого. Но я помню, что мне было страшно, и что я не могла остановиться, и что мне казалось: если я напишу это до конца, все перестанет болеть.

– И перестало?

– Нет.

– Потому что вы не написали до конца, – сказал граф спокойно. – Вы остановились на середине. На том самом месте, где сейчас стоите. Второй том не закончен. Вот почему его страницы умеют писать.

В коридоре что-то стукнуло. Все трое повернулись к двери – я, Кристиан, даже граф, который, кажется, не удивлялся ничему. Стук повторился: не в дверь, а где-то дальше, у лестницы, глухо, как падает с полки книга.

– У вас кто-то есть? – спросил граф.

– Нет, – сказал Кристиан.

– Есть, – сказала я одновременно с ним и сама себе не поверила.

Мы посмотрели друг на друга.

– Я никого не приглашал, – начал Кристиан.

– Приглашал, – перебила я. – Вчера. Ты сказал это в книге. Не здесь. В той сцене, которую ты не помнишь, потому что она была черновиком. Ты написал записку. И записка ушла.

– Я не писал никаких записок.

– Ты не помнишь.

Он открыл рот, чтобы возразить, и не смог. Я видела, как он пытается вспомнить вчерашний вечер – и натыкается на гладкое место. Как рука натыкается на стену там, где помнила дверь.

– Это что, со всеми так? – спросил он тихо, у графа.

– Со всеми, – подтвердил тот. – Только одни замечают пропуски, а другие живут с ними всю жизнь и называют это памятью.

Он захлопнул книгу и взял ее под мышку.

– Мне нужно вам кое-что показать. Не здесь. Здесь слишком много окон.

– Куда? – спросила я.

– Туда, где страницы не переписываются сами. Их мало. Одна на весь город, может, две. – Он посмотрел на часы на руке; я не заметила, что у него есть часы. – Через сорок минут там будет человек, который вам кое-что отдаст. Если опоздаем, он уйдет и не вернется.

– Кто?

– Тот, кто выдал вам книгу, – сказал граф. – Библиотекарь. Вы его не помните, но он вас помнит прекрасно. Он вас, собственно, и ждал. Двадцать лет.

Я почувствовала, как под ложечкой становится холодно.

– Двадцать лет? Мне двадцать четыре.

– Вот именно, – сказал он, и в первый раз за вечер мне показалось, что он говорит не загадками, а просто не хочет произносить вслух то, что и так ясно. – Вы начали писать в четырнадцать. Он ждет с тех пор. Ровно столько, сколько вы себя не помните.

Кристиан снял с вешалки пальто и, не спрашивая, подал мне мое. Я взяла. Пальцы у меня были ледяные, и он это заметил, и на секунду накрыл мою руку своей, коротко, крепко, – и отпустил, потому что граф уже открывал дверь.

Мы вышли на лестницу. Там было темно, лампочка на площадке не горела, и в этой темноте я наконец услышала дождь: он все-таки шел, ровный, осенний, и стучал по жестяному козырьку так, будто отсчитывал время.

– Восемьдесят девять, – сказала я, не думая.

Граф обернулся.

– Что вы сказали?

– Ничего. – Я сама не поняла, откуда это взялось. – Просто послышалось.

– Не послышалось, – сказал он. – Восемьдесят девять – это не удары. Это страницы. Столько осталось до вторника, если считать с сегодняшней ночи. – Он начал спускаться, не глядя под ноги, и голос его уходил вниз, в темноту. – Вы думали, это метафора? В этой книге нет метафор. Ни одной. Все, что в ней написано, происходит буквально. И все, что в ней не написано, тоже происходит.

На первом этаже, у двери, стояла женщина.

Она была в мокром плаще, с зонтом, который держала сложенным, как трость, и стояла совершенно неподвижно, лицом к нам, будто ждала именно нас и ни секундой раньше не хотела показываться.

– Вы опоздали на минуту, – сказала она графу. – Я уже собиралась уходить.

– Вы и собирались, – согласился он. – Это входит в условия.

Она перевела взгляд на меня. Долгий, внимательный, без всякой теплоты, но и без враждебности – как смотрят на инструмент, который наконец нашли в ящике.

– Значит, вы, – сказала она. – Меньше, чем я думала. И позже.

– Кто вы? – спросила я.

– Я – то, что от вас осталось, – ответила женщина. – В той версии, где вам все-таки дали дописать.

Она раскрыла зонт – хотя дождя под козырьком не было – и протянула мне то, что держала в другой руке. Тонкая тетрадь в клетку. Мягкая обложка, загнутые углы, на первом листе – детским еще, неуверенным почерком выведено: «Том второй. Начало».

И ниже, другой рукой, поверх, свежими чернилами:

«Прочти до конца. В этот раз – до конца. Иначе я приду за тобой во вторник».

Я подняла глаза. Женщина смотрела на меня и улыбалась – так, как улыбается человек, который очень долго ждал и наконец дождался, и теперь не знает, радоваться ему или уже поздно.

– Открой, – сказала она. – Первую страницу. Только не читай вслух.

Я открыла.

Первая страница была пуста. Абсолютно. Только в самом низу, у сгиба, стояла дата – завтрашняя, и под ней одна строчка, написанная моей рукой, той рукой, которой я пишу сейчас:

«Она откроет и ничего не увидит. Она подумает, что это ошибка. Это не ошибка».

Я перевернула страницу.

На второй было написано одно слово – имя.

Кристиан.

И рядом, сбоку, приписка, сделанная, кажется, в спешке, с нажимом, так что бумага протерлась:

«Он умрет в среду, если ты выберешь себя. И ты умрешь во вторник, если выберешь его. Ты уже выбирала однажды. Ты помнишь, чем это кончилось. Ты помнишь мост».

За моей спиной Кристиан спросил:

– Что там?

Я закрыла тетрадь.

– Ничего, – сказала я. – Ничего важного.

Граф тихо, почти неслышно, вздохнул. Женщина у двери улыбнулась шире – и в этой улыбке было столько усталости, что мне стало страшно не за себя, а за нее, за ту, которой я, возможно, уже стала однажды и не заметила как.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, ты уже начала врать. Это правильный первый шаг. – Она развернулась и толкнула дверь плечом, и в проеме пахнуло мокрой улицей. – Дальше сама. Я свое отчитала.

Дверь за ней закрылась.

Мы остались втроем в темном подъезде, и дождь на улице вдруг стих – разом, как будто кто-то выключил его на странице.

– Кристиан, – сказал граф очень спокойно. – Взгляните на часы.

Кристиан посмотрел на запястье.

– Половина второго, – сказал он. – Ночь.

– Нет, – сказал граф. – Посмотрите еще раз.

Он посмотрел.

– Вторник, – выговорил он. – Двадцать три сорок. – Он поднял на меня глаза, и в них я увидела то, чего не видела никогда: не страх, а полную, окончательную растерянность человека, который перестал понимать, где он и в каком году. – У нас было четыре дня. Мы вышли из квартиры десять минут назад.

– У вас не было четырех дней, – сказал граф. – У вас была одна ночь. Она просто умела растягиваться. – Он посмотрел на тетрадь в моих руках. – И теперь она кончилась. Двадцать минут, Кристиана, до той самой страницы. Девяносто восьмой.

Я прижала тетрадь к груди. Под клетчатой обложкой что-то опять толкнулось – один раз, ровно, будто сердце, будто отсчет, будто кто-то перевернул первую страницу.