ГЛАВА 7. ДЕВОЧКА И АКВАРИУМ.

Всю ночь Дэна мучила Женька. Она вышла во двор, когда уже стемнело, села на качели и качалась почти до самого утра, точно одержимая. Качели звенели цепями, скрипели проржавевшими креплениями, издавали жалобные стоны. Не давали спать всему двору. Люди выглядывали из окон, но, увидев Женьку, почему-то ничего не говорили ей, только плотнее закрывали фрамуги и задергивали шторы. Так, словно пытались отгородиться от её проклятия, от боли и беспомощности. Боялись, что оно каким-то образом перейдет на них, заразит, заставит испытывать такое же опустошающее чувство.

Дэн попросил всех оставить его в покое. Он вернулся в свою бывшую квартиру. Покинул штаб, собравшийся в полном составе в совершенном неудовольствии. На крыше осталось только четыре балловых вороны, а он был неимоверно вымотан. До следующей полуночи вполне можно было успеть. Возможно.

Теперь он стоял и глядел в окно, а камень вины медленно раскалялся в его груди. Обжигал. Ден знал, что скоро стоять не сможет, начнет задыхаться, свет станет темнеть в его глазах, погружая в бездну. Но уже научился терпеть, сейчас почти справлялся, чтобы как можно дольше смотреть на Женьку, разделяя её боль. Может, хоть так ей будет легче? Совсем чуть-чуть.

Не спал и сосед сверху. Он ходил из угла в угол, переставлял мебель (стулья, что ли?) и что-то громко бормотал, ведя бесконечный диалог с самим собой. Дэн не прислушивался. Когда мальчик уже лежал, скорчившись на полу, сквозь наступающую темноту он услышал, как хлопнула дверь этажом выше. А потом раздались торопливые шаги вниз по лестнице. Может быть, кто-то спешил на помощь. Хлопнула входная дверь, и через непродолжительное время скрип качелей прекратился. А Дэн провалился в вязкую, непроглядную тьму. Он тонул и не мог выбраться. Чувствуя, как его затягивает куда-то. Мелькали какие-то смазанные лица, искаженные фигуры двигались и сворачивались в многочисленные спирали, затягивая его вниз, в свой безумный танец. Дэн падал и падал, не в силах остановить падение. Падал и падал. В бесконечную пропасть.

А потом наступило утро.

Дэн вышел из депрессии, словно из густого тумана. Усталый и подавленный, он побрел в штаб. Там, как всегда, было шумно и оживленно. Собрались все уже знакомые лица, и к ним прибавились новые: Бякин, довольный своей недавней свободой, и мопс-антифитнес-Спартик.

Спартик жил на первом этаже в квартире под номером четыре и всегда мечтал быть хиппи, свободным от условностей и предрассудков. А его до безумия любящие хозяева, Игорь и Ольга, хотели только одного: чтобы он стал звездой фитнеса, таким же, как они сами. Спали и видели его в красивой облегающей спортивной одежде, выполняющим сложные упражнения и вдохновляющим других на здоровый образ жизни. Мечты, мечты…

В целом, Спартик был мопсом, полной противоположностью своим хозяевам. Он был символом лени и гедонизма в мире фитнеса, живым воплощением философии «живи здесь и сейчас». Но Игорь и Ольга любили его таким, какой он есть. Верили, что в глубине души он – настоящий чемпион. Просто ещё не нашёл свой вид спорта.

Шерсть его всегда сияла, словно начищенный пятак, несмотря на протесты против водных процедур. Игорь и Ольга утверждали, это необходимо для здоровья. Спартик подозревал, что они просто хотят похвастаться перед другими собачниками самым блестящим мопсом в районе.

Взгляд Спартика – это взгляд философа, уставшего от суеты мирской. Ленивый, немного грустный, он точно говорил: «Зачем бежать, если можно лежать?».

Спартик умел смотреть так, что у Игоря и Ольги мгновенно просыпалось чувство вины за все диетические пытки, которым они его подвергали. Глаза Спартика, большие, круглые и карие, были похожи на две спелые вишни, готовые лопнуть от переизбытка мудрости. В них читалась усталость от жизни, наполненной спортивными тренажерами и полезными, но совершенно невкусными закусками. Он видел все недостатки этого социума, особенно в мире фитнеса. Душа его искренне не понимала, зачем люди так истязают себя ради эфемерного идеала.

И Спартик понял, что он теперь один на Куликовом поле. Один против всех. Но он был готов. К борьбе, к страданиям и унижениям. Даже к сокрушительному поражению. Даже к казни за свой бунт. Бессмысленный и беспощадный.

«Никто, — решил он. — Никто не должен заниматься фитнесом без желания. Этот фитнес-террор должен прекратиться!»

И первым против всех встанет он, Спартик. Как его великий тезка в свое время дал отпор всему Риму, так и он, Спартик, начнет великую борьбу за свободу боди позитива. И да будет так!

В штаб Спартик пришел только с одной целью – чтобы дать свободу выбора кому угодно, даже представителю призраков, страдающему от необходимости совершать добрые дела. Он хотел, чтобы Дэн перестал чувствовать себя обязанным и начал жить для себя, а не для каких-то баллов и ворон. Он хотел, чтобы Дэн понял, что самое главное – это быть счастливым.

Дэн примостился на краешке диванного валика. Шрам, Кук, Леди и даже малыш Бякин почему-то прятали от него глаза. Мартын по-прежнему дулся в углу. Мопс подошел к Дэну, с пыхтением встал на задние лапы, упершись передними в валик дивана. Прямо сквозь призрака.

— Ты пахнешь ветром с крыши, странный человечек. Ты же не живой, да?

— Нет, не живой, — криво усмехнулся Дэн. Оказывается, еще не все малые жители подъезда знают его историю.

Спартик уставился на Дэна своими вишнёвыми глазами.

— Ты воняешь одиночеством, странный человечек. Высотой. И несвободой. Не знаю, мне кажется, ты прыгнул не просто так. Но теперь тебе хуже, да?

Дэн вздрогнул.

— Ты что-то об этом знаешь?

Мопс покачал головой.

— Знаю, но не больше других. Только то, что те, кто не судит, могут видеть потерянные души. И души потерянных душ тоже. Животные чувствуют боль, которую люди игнорируют. Так часто бывает.

— Мне не легче. От всего этого.

— А и не должно быть легче, — пожал плечами мопс. — Но ты должен принять решение, будешь ли ты просто бесконечно выполнять только то, что тебе задают буквально на дом. Или ты готов проявлять себя и бороться.

— Я? — удивился Дэн. — Бороться?

— Но ведь я – борюсь! — хмыкнул Спартик, соскочил с дивана, сделал несколько шагов и остановился. Сел и грустно обернулся к Дэну. — Я прошел через многое. Знаю, что такое отбор на уничтожение из-за какого-то пальца не того цвета. Знаю, что значит отличаться от других. Твой камень вины в груди напоминает: ты не умер. Ты наказан. Но не бессилен… Борись. Иначе никакие баллы тебя не спасут. А значит не спасут и тех, кто любил тебя. А может, и до сих пор любит.

— Хватит философии, Спартик! — строго отозвалась Леди. Она ловко перебралась на подоконник и указала через стекло на крышу соседнего дома. Там по-прежнему сидели и переругивались четыре вороны. Леди повернула к Дэну встревоженную мордочку. — Их четыре, это много. Нужно поторапливаться.

Вороны на крыше противоположного дома замолчали и повернули головы синхронно. Будто почуяли, что Дэн рядом.

— Мне нечего предложить, — растеряно мяукнул Мартын.

— И мне, — каркнул Кук и закрылся лавандовым крылом.

Шрам отрицательно помотал головой.

«Ну что ж, — подумал Дэн — Спартик — первый, кто не жалеет его, а предлагает бороться. Может, и правда... Нельзя просто падать? Может, нужно продолжать действовать?»

Дэн сжал кулаки. Разве он не пытался бороться всегда? Раньше? До всего этого кошмара? А сейчас... Сейчас у него есть они. Эти странные существа, которые верят в него больше, чем он сам. Так почему же он так увлекся своими страданиями, когда надо действовать, и возможно, тогда что-то изменится? Что говорила Непрощающая? Боль – ничто. Только признак того, что ты еще существуешь. Мудрая странная кошка, почти использовавшая свои 9 жизней. Пора действовать!!

Дэн резко встал. На мгновение его контуры стали четче, решимость на время победила призрачную невесомость. Оглядел всех своих добрых соратников.

— Я пойду в патруль, — решительно сказал Дэн. Шрам соскочил со стола и встал рядом.

— И я с тобой, бро, — тихо откликнулся он. Видно было, что Крыс изнемогал от бездействия и сочувствия Дэну.

— И я, — мяукнул Мартын.

— Меня возьмите, — пискнул Бякин и поправил щечки.

— Может, вот ты как раз и побудешь пока в штабе? — озабоченно спросила Леди, нахмурив свои идеальные бровки. — Здесь всем найдется немного работы.

— Неть, — твердо и неподкупно отозвался крошка-Бякин. — Дело в том, что я знаю, куда идти.

Питомцы и Дэн заодно в изумлении уставились на крапчатого хомяка.

— Чего смотрите-то?! — возмутился тот. — Я вам, что, просто так по подъезду бегаю и ничего не замечаю?! Вы совсем, что ли?! Да я каждую щель тут знаю, как свои пальчики на лапках.

И он наглядно вытянул заднюю лапку и пошевелил пальчиками. Все посмотрели на лапку. Кое-кто даже с аппетитом.

— Но, но! — пискнул Бякин, пряча и лапку, и пальчики. — Без хамства, пожалуйста! Идем! Нам в восьмую квартиру на втором этаже.

— К аквариумистам?! — удивленно проскрипел Кук. — А у них-то, бедолаг, что не так могло произойти?!

— Вот заодно и узнаем! — четко сформулировал Шрам. — А все оставшиеся, кроме часового, идете-таки к Дэновой Женьке. Присмотрите, как да что. Может, что и надумаете. И обстановку разведайте там. Что да как. А теперь, как говорится, по вагонам, братва!

Из-под двери квартиры номер восемь сочился мерцающий сине-зеленый свет, похожий на отблески глубин океана. Бякин, дрожа, прижался к ноге Дэна:

«Тут пахнет... Как перед тем, как хлопает дверь».

Дверь приоткрылась сама, словно их уже ждали.

Комната была просторной, но душной – не от беспорядка, а от тяжелого воздуха, неприятного ощущения недосказанности. Чистый, но потертый ковер. Аккуратно расставленные, но пыльные фотографии в рамках: улыбающиеся лица, которые теперь даже не смотрели друг на друга. И над всем этим – аквариум.

Он занимал всю стену. Сияние заливало комнату, как прожектор, выхватывая из полумрака привычные вещи, становившиеся зловещими в этом свете.

Шрам проскользнул в щель первым – его острый нос вздрогнул, уловив не морскую соль, а горьковатый запах детских слез.

«Ого-го...», — вырвалось у него против воли, хвост тут же нервно поджался. В этой комнате пахло бедой.

Бякин забрался на тумбочку, оставив на пыльной поверхности цепочку крохотных следов.

«Смотрите!» — прошептал он, прижимая лапку к холодному стеклу. Его круглые глазки отразились в аквариуме, точно он уже тонул в этом искусственном море.

За стеклом бушевал другой мир. Кораллы алели, как свежие синяки на бледной коже. Водоросли извивались в такт крикам из соседней комнаты — то ли от течения, то ли от чьих-то невидимых рук, тянущихся со дна. Стайка рыбок-клоунов металась между ветвистых структур. Их оранжевые бока мелькали, как предупредительные сигналы.

«Неплохо устроились», — буркнул Мартын, но шерсть на его спине медленно поднималась дыбом. Он ткнулся влажным носом в стекло, оставив мутный кружок. Рыба-хирург проплыла мимо, равнодушно взмахнув синим хвостом.

«Ага, попался, толстяк!» — фыркнул Бякин, но его смешок тут же замер. Хирург развернулся – слишком резко для рыбы. Его круглый глаз уставился прямо на Мартына, и в этом взгляде было что-то... Узнающее. Мартын отпрянул, попятился и таки свалился на пол. Правда, как положено, на четыре лапы.

Кот осторожно подобрался к креслу, где сидела девочка.

«Она не плачет, — тихо сообщил кот. — Она просто... Растворяется.»

Из-за стены донеслось:

«Ты вообще слышишь себя?!»

Хлопнула дверь. Девочка не вздрогнула. Её пальцы лишь сильнее впились в подлокотники, точно боялась, что её вот-вот унесет течением.

Дэн почувствовал, как камень в его груди дрогнул – не жгучей болью, а странной вибрацией, будто где-то далеко звонит колокол утонувших кораблей.

Шрам замер, уткнувшись носом в щель между полом и плинтусом.

«Тут... Что-то есть», — прошипел он. Все обернулись. Из темноты выползла тень — нет, не тень, а настоящая рыба, но какая-то... Неправильная.

Огромный сом, бледный, как труп, прошлепал мимо, оставляя длинные мокрые следы. Его усы волочились по полу мокрыми веревками. Один мертвенный глаз, мутный, как лунный камень, неотрывно следил за девочкой. Поднапрягся, сбросил Бякина, плотоядно проводил его взглядом белых застывших глазок. Перевалился через край аквариума и там сразу ушел на дно. В песок, сор и мелкие камешки, что на миг взлетели над его склизкой тушкой и медленно осели на дно. Теперь был виден только его хвост и один ус. А также огромная открытая пасть, в которую Бякин мог поместиться целиком. Сом не обращал на животных и Дэна никакого внимания, для него они стали частью мебели. Мертвенный глаз был направлен на девочку.

«Он из аквариума», — прошептал Мартын, выгибая спину.

Девочка наконец пошевелилась. Её рука медленно потянулась к стеклу аквариума. Вода вдруг забурлила, хотя фильтр молчал.

«Мы должны...», — начал Дэн, но в этот момент из соседней комнаты раздался громкий стук. Кто-то швырнул что-то тяжелое на пол. Все замерли.

Девочка резко втянула воздух, её глаза расширились. Она смотрела не на аквариум, а сквозь него, будто видела что-то по ту сторону стекла. Что-то, чего не видели они.

«Она не с нами, — прошептал Бякин, трепеща всем своим крохотным тельцем. — Она уже там. На дне.»

Шрам осторожно вспрыгнул на подлокотник кресла и тронул лапой руку девочки. «Теплая, — сообщил он. — Живая. Пока.»

Дэн сделал шаг вперед. Камень в его груди вдруг ожил, забился, как сердце.

Страшный сом взмахнул хвостом, и вода аквариума замутилась. Рыбки-клоуны вжались в кораллы, их оранжевые полоски поблекли от страха. Даже гордый хирург замер в углу, прижав шип к телу. Кораллы потеряли свою яркость, а ведь они были искусственными. В аквариуме теперь правил только он – Бледный Властелин.

«Похоже, мы опоздали, — испуганно бормотал Шрам. — Они уже договорились, до нас».

Шрам ощетинился, но не от страха – от ярости. Его крысиное сердце билось так, что казалось вот-вот разорвет ребра. Он ненавидел бессилие.

Девочка улыбнулась. Первый раз за весь вечер. И этот момент был страшнее всех родительских ссор, вместе взятых. Губы девочки и пасть сома изогнулись в одном ритме, словно повторяли слова невидимой клятвы. Их движения стали странно синхронны – как будто они... Договаривались.

«Мы можем ее потерять!» — ужаснулся Дэн. Камень в груди Дэна вдруг закипел, точно кто-то налил в его рану перекиси водорода. Он рвался наружу, хотел выжечь эту связь, расплавить стекло между мирами. Они действительно могли потерять ее. Навсегда.

Как тогда, когда погибала его Женька, Дэн перестал бояться. Что такое вороны для него, мелкого ничтожного призрака? Блеф и самообман. Хватит прятаться, достаточно! Прав Спартик: если можно горстке пленников восстать против целого Рима, почему же ему нельзя помочь слабому человечку, только начинающему жить?

Дэн встал позади кресла девочки, собрал все чувства, которые у него были и закричал в сторону аквариума, в сторону этой мертвой, ненасытной, разинутой пасти. Эффект превзошел все его ожидания. Чудовище заметалось по аквариуму, разнося в щепки тщательно продуманное оформление. Брызги летели из-под крышки, вода кипела, сор и песок носились вихрем, затмевая аквариумное солнце. Девочка вскочила на ноги прямо в кресле и завизжала, указывая пальцем на стеклянную стену.

— Мама, мамочка! Мамочка моя!! Смотри, смотри скорей!! Там мальчик!! Мальчик из двенадцатой квартиры!! Там Дэн! Дэн!

Дэн посмотрел куда она указывала. На стекле аквариума четко и ясно отражался призрак подростка в белой полупрозрачной одежде. С лицом Дэна. То есть это он и был. Дэн. Он отражался в зеркальной поверхности, и его видел человек. Девочка.

«Это конец», — без всяких эмоций понял Дэн. Образ начал расплываться, потом поредел и вовсе пропал из виду.

В комнату, опережая друг друга, вбежали мужчина и женщина. Сом бесновался в аквариуме, кидаясь на стенку своим мертвенно-белым брюхом.

— Кто? Что там тебе показалось? Родная моя? — Женщина схватила девочку, прижала к себе, закрывая от всех чудовищ мира.

— Помоги нам! — крикнула она застывшему в стороне мужчине. — Убери эту дрянь из нашего дома!

Мужчина засуетился, схватил большой сачок, ведро и в несколько сильных махов выловил зловещую рыбищу.

— Девчонки! — крикнул мужчина, пытаясь справиться с сомом, который и на суше пытался вывернуться и скрыться в щелях плинтуса. — Держитесь! Я сейчас! Сейчас!

И побежал к выходу, отбрасывая от себя длинные скользкие усы и расплескивая воду.

Девочка рыдала, женщина прижимала ее к себе и укачивала.

— Там был Дэн, — всхлипывала девочка, прижимаясь к матери — Мальчик, который упал с крыши и умер. Он там был! Я видела! Дэна!

— Тише, тише, дорогая, все пройдет! Тебя напугала эта вонючая рыба, она и меня напугала! Что ты, что ты! Там нет никаких мальчиков, что ты! — шептала бледная женщина. Слезы катились по ее лицу. — Нет там никого и не было. Что ты, что ты…Т-ш-ш-ш, успокойся. Я рядом, с тобой. Т-ш-ш-ш, т-ш-ш-ш..

— Мам, — девочка оторвалась от груди женщины, — а вы разводитесь? И все теперь будет плохо, совсем? Папа уйдет? И я его больше не увижу? Да?

— Что ты, дорогая? — удивленно ответила женщина, плечи ее передернулись как от холода. — Откуда у тебя такие мысли?

— Никто никуда не уйдет. Ты будешь видеть меня очень-очень долго, еще надоем, — грустно улыбнулся вернувшийся мужчина, забирая у женщины девочку. — Слушай, она почти спит. Наплакалась, накричалась. Испугалась, дурашка.

— Я сама испугалась этой гадины! — шепотом воскликнула женщина. Она не могла полностью отцепиться от девочки и крепко держала ее за маленькую ножку. — Ты знаешь, что она сказала? Что видела мертвого мальчика, Дэна из двенадцатой квартиры. Который прыгнул с крыши. А ты знаешь, что если ей такое привиделось…

— ..то она может думать о том же, — охнул мужчина и сел в кресло, чуть не придавив Мартына. Тот чудом нырнул на пол. — Надо срочно идти к психологу! Срочно! Мы же могли ее потерять!

— И тебе тоже, — вдруг сказала женщина. — К психологу.

— Нам, нам вместе, тебе и мне, — примирительно ответил мужчина. Одной рукой он по-прежнему качал девочку, второй притянул женщину к себе. — Ты даже не представляешь, что я чувствовал, пока тащил эту рыбу. Я мог вас потерять. Двоих. Моих девочек.

Мужчина уткнулся в шею женщины. Женщина вздохнула и наконец-то отпустила детскую ножку.

— К психологу? — неуверенно переспросила она. — Все вместе?

Мужчина вздохнул и поцеловал ее.

Команда миротворцев бежала по лестничным клеткам. Первым несся Дэн, вторым – Шрам, третьим, на удивление, был Бякин, а в заключении топал Мартын, постанывая и оглядываясь.

— Дэн, стой! — вдруг закричал Шрам. Дэн резко остановился. Шрам поднял на него заплаканную морду. — Дэн, ты оставляешь следы!

— Как это? — изумленно воскликнул Дэн и огляделся. За их компанией действительно тянулась цепочка следов. Вполне себе человеческих. — И что это значит?

— Что Страж совсем рядом, — тихо простонал Мартын и заплакал. Бякин подошел к Дэну и попытался обнять его. Просто держал маленькими лапками предполагаемое пространство. — Ты ничего не слышишь?

Как Дэн ни прислушивался, он ничего не слышал. Вся команда начала слушать, сбившись вокруг Дэна плотной стенкой. Но никаких посторонних звуков. Только на шестом этаже открылась дверь:

— Что там, во имя Луны, у вас происходит?! — гаркнул знакомый голос.

Дэн и сопровождающие ворвались в двадцать вторую квартиру на шестом этаже, распахнув дверь с такой силой, что старый почтовый ящик на стене жалобно заскрипел. Воздух в штабе был густой от пыли и тревоги. Все присутствующие питомцы, а их оставалось только двое, Кук и Спартик, стояли на подоконнике, вжавшись в стекло, пристально вглядывались в происходящее на соседней крыше.

А посмотреть было на что.

Там было, наверное, штук сто ворон. Не просто стая — целая армия, разделившаяся на враждующие лагеря. Они дрались с остервенением, какое редко увидишь даже среди уличных котов. Перья и пух летели в разные стороны, черные тени мелькали в кроваво-красном свете заката. Стоило какой-нибудь из ворон присесть на крышу, тотчас на нее налетела другая и громкими криками, а то и крючковатыми когтями буквально сбрасывала с насиженного места.

— Вот уже полчаса как такое творится, — тихо сказал Спартик, не отрываясь от грандиозного зрелища. Его плоская морда была прижата к стеклу так сильно, что оставались следы от влажного носа. — Сначала прилетела стая, расселись все чинно-благородно. Мы с Куком сразу поняли – наши в беде. А потом... — он сделал паузу. — Потом ка-а-ак понеслось. Орут, дерутся, гоняются. Никогда такого не видел. Ужас прямо.

Кук подскочил к подоконнику, цепляясь когтями за деревянную раму.

— Что у вас там сотворилось такое? — спросил он, внимательно приглядываясь своим всевидящим глазом к притихшей компании. — Сколько живу здесь, никогда еще вороньи баллы не дрались так, не спорили. Рассказывайте, давайте.

Мартын нервно облизнулся, рыжий хвост подрагивал.

— А что там уж рассказывать? — отмахнулся Шрам, перебирая лапами по подоконнику. — Дэн совершил достойный поступок. Можно сказать, спас маленького человечка от большого зла.

— Только вот, — продолжил Мартын прерывающимся голосом, — видимо, вместо того, чтобы вернуть вечности остаток долга, он прихватил у нее еще немного ресурсов. А может, и много. Взял, так сказать, встречный кредит. — Кот горько усмехнулся: — И боюсь, за него нам не рассчитаться.

Бякин, сидевший рядом с плечом Дэна, вздохнул так глубоко, что его маленькие бока заметно поднялись и опустились.

— Он теперь оставляет следы, — просто разъяснил хомяк. — А еще его видел Человек, как в зеркале, не так, не в воздухе! Маленькая несчастная девочка.

Кук тяжело и горестно взмахнул крыльями, поднимая облачко пыли.

— То есть, — подвел итог он своим хрипловатым голосом, — нам было очень приятно с тобой пообщаться, Дэн. Потому что вся эта свора по твою душу. — Попугай склонил голову набок. — Мужайся, мальчик. Ничто в этом мире не бывает более жестоко наказано, чем причинение большего добра, чем стоило.

Дэн почувствовал, как подкашиваются ноги. Он прислонился к стене, пытаясь перевести дух. В груди ноющим комом сидел камень вины, а в висках стучало: «Конец. Это конец.»

— Но они мечутся! До сих пор! — вдруг возразил Спартик, снова прижимая свою плоскую мордочку к стеклу так, будто хотел принять участие в битве ворон и отстоять правоту Дэна. Его маленькие глазки горели. — Если бы все было решено, они бы уже разлетелись!

— И не только, — грустно закончил Кук и покосился на Дэна.

Дэн сжал кулаки.

— А почему так происходит? Разъясните! — взмолился он. Остатки сил начали его покидать.

Кук махнул своим необъятным крылом, указывая в потолок.

— Потому что там, мой дорогой, — прохрипел он, — разошлись во мнениях относительно твоего поступка. И видимо, хоть и на грани фола, ты все-таки сумел произвести на кое-кого серьезное впечатление. — Попугай вдруг встрепенулся. — Смотрите!

И действительно, было на что посмотреть.

Вороны разом, в едином порыве оторвались от крыши. Они собрались в большую плотную стаю – черную зловещую тучу. Страшной волной понеслись прямо на окно, где притаились друзья.

Дэн инстинктивно прикрыл лицо руками, но заставил себя опустить их. Нет. Надо встретить свою судьбу лицом к лицу. Какая бы она ни была.

У самого стекла стая вдруг сделала крутой разворот. Все слышали треск множества крыльев, видели разинутые страшные клювы и горящие глаза. Воздух наполнился их карканьем – не птичьим, а каким-то древним утробным хрипом.

Стая развернулась, поднялась над домами и унеслась вдаль, оставив после себя лишь несколько черных перьев, медленно кружащихся в воздухе.

Все, кроме одной вороны.

Она быстро пробежала по откосу и встала с той стороны стекла, как раз напротив Дэна. Птица была крупнее других, с облезлыми перьями и одним белесым глазом. Она сделала странный жест крыльями – не то угрожающий, не то приветственный.

— Наклонись к ней, — даже не открывая рта, прошептал Мартын.

Дэн послушно наклонился и прижался к стеклу своим призрачным лицом.

Ворона с размаху долбанула его через стекло туда, где должен был находиться человеческий глаз.

Боль пронзила голову Дэна насквозь, будто кто-то вогнал раскаленный гвоздь прямо в мозг. Но он не отдернул лица, стиснув зубы до хруста. Или что там у него хрустело теперь?

Ворона переступила с ноги на ногу, взъерошила перья и, вытаращившись на всех присутствующих, заорала страшным хриплым голосом. Не похожим ни на птичий, ни на человечий.

Потом она тяжело поднялась и, с трудом работая черными облезлыми крыльями, полетела вслед за остальными. Сначала превратилась в точку, потом и вовсе пропала в сгущающихся сумерках.

Дэн скатился с подоконника, сел на пол и зажал глаз рукой. Вернее, то, что казалось ему глазом. В призрачном теле не было настоящей анатомии, но ощущение потери было вполне реальным.

— Я... Я ничего не вижу одним глазом, — сквозь зубы простонал он.

Кук с жалостью посмотрел на него.

— Ну вторым-то глазом ты видишь?

— Да…

— Радуйся. Ты уцелел. Хотя не должен был, — Жако хрипло рассмеялся. — Видимо, кому-то там, наверху, ты показался интересен. Советую научиться молиться. Хотя бы иногда. Легче будет.

— Угу, — только и смог выдавить Дэн. Он так сжался перед ударом, что до сих пор не мог расслабиться. Казалось, все мускулы (если они у призраков вообще есть) свело судорогой.

В наступившей тишине раздался голос Шрама:

— А где, собственно, Леди? — невзначай поинтересовался он. Но по тому, как задрожал его хвост, было ясно – очень даже заинтересованно.

Спартик мотнул мордахой, отряхиваясь от пережитого напряжения.

— Побежала к себе. Урегулировать обстановку.

— Что-нибудь... Особенное? — заинтересовался Шрам и даже привстал на цыпочки, хотя это ничего не добавляло к его скромному росту.

— Да нет, — отмахнулся Спартик. — Все как обычно. Домашние вихри. Бытовуха.

— Расскажите мне про Леди, — тонким голоском попросил Дэн. Он еще не совсем оправился и хотел отвлечься. Но и это было не все. Леди нравилась ему. Она была классной.

— Хорошо, — ответил Кук. — Слушай. Это не секрет. Ни для кого.

— Только по-аккуратнее на поворотах, старина, — уважительно попросил Шрам. — Она – любовь всей моей жизни. И я не могу допустить…

— Не учи ученого, — презрительно фыркнул Кук. — Слушай, мальчик, все с самого начала.

«В квартире номер два на первом этаже, за дверью с отклеивающейся табличкой, жили Виктор и Светлана. Их мир состоял из пыльных бутылок из-под дешевого портвейна, смятых пачек «Беломора» и вечно липкого от чего-то пола. Виктор, мужчина с лицом цвета перезрелой сливы и носом, напоминающим сигнальный фонарь, возвращался с работы грузчика и сразу же принимался за главное дело жизни – медленное самоуничтожение.

Светлана, когда-то, возможно, миловидная, а теперь расплывшаяся женщина с глазами мутными, как вода в их же ведре для швабры, допивала утреннюю стопку, готовясь встретить мужа «по-семейному».

И среди этого ада – она. Белая. Совершенно белая. Леди.

Ее шерсть была настолько чистой, что казалось – вот-вот засветится в полумраке квартиры. Каждое движение – изящный жест: вот она грациозно переступает через валяющуюся селедочную голову, вот аккуратно обходит лужу чего-то подозрительно желтого, вот встает на задние лапки, передними поправляя усы, будто аристократка, проверяющая макияж в невидимое зеркальце.

Чудо номер один: Леди умела находить деньги. Не просто находить – она будто чувствовала их магнитное поле.

— Опять наша Крыска золотая притащила! — орал Виктор, размахивая сторублевой купюрой (мелочь, но приятно). — Где берешь, а?

Леди молчала. Она вообще редко издавала звуки, только когда Виктор пел свои пьяные песни, она тихо попискивала в такт, будто подпевала.

Соседи шептались:

— Это ж надо – крыса, а как человек… Даже в магазин, поди, сходить может…

— Да не крыса это, — пугающе закатывал глаза местный алкаш дядя Коля. — Это… Как его… Реинкарнация! Может, грешница какая в ней…

Леди лишь гордо несла в зубах обручальное кольцо (соседка с третьего этажа потом неделю искала), будто говоря: «Да, я это сделала. И что?»

Чудо номер два: Леди лечила. Когда Виктор с перепою начинал орать: «все, помираю», Леди исчезала на час и возвращалась с пилюлями в зубах – то аспирин, то какие-то таблетки с полустертыми буквами. Однажды даже приволокла шприц (Светлана тогда перепугалась, но Виктору как раз плохо было – укололся и ожил).

— Она ж у нас врач! — хрипел Виктор, гладя Леди по спинке дрожащей рукой. — Лучше всяких… Этих… Скорых!

Светлана же называла ее иначе:

— Звездочка ты моя… — шептала она, капая водку в блюдце (Леди, кстати, это никогда не пила – аккуратно отодвигала лапкой). Леди часто сидела на своем троне – стопке старых газет «Жизнь» – и смотрела на них свысока. Не с презрением. С… Жалостью? Или пониманием? Она знала: без нее они сгинут. И потому – каждое утро Леди выходила на «охоту». Обходила подъезд, заглядывая под лестницы, проверяя щели. Иногда приносила мелочь, иногда – дорогие вещи (один раз даже золотую сережку). Но никогда – еду. Виктор и Светлана кормили ее сами, отдавая последнее: кусочек колбасы, сыра…

— Ты ж наша кормилица, — объяснял Виктор.

А Леди… Леди позволяла себя любить. Она терпела пьяные песни, грязные ладони, вонь перегара. Потому что в этой квартире, в этом подъезде, в этой жизни – она была единственным светом.

Белым. Чистым. Невозможным.

Когда соседские коты шипели ей вслед: «Предатель! Ты служишь людям!», Леди лишь пожимала плечами (ну, почти): «Они без меня умрут». И шла дальше – по грязному полу, мимо бутылок, к своим пьяницам-ангелам.

Потому что мало кто помнил с чего, собственно, все это началось:

Декабрьским утром, когда даже бомжи обходили мусорные контейнеры стороной (слишком пахло промозглой тоской и гниющим картофелем), Светлана копошилась в отбросах. Руки в рваных перчатках рылись в пищевых отходах автоматически – она уже не чувствовала ни вони, ни холода.

— Хоть бы шоколадку… — бормотала она, разгребая пакет с огрызками.

И вдруг – звяк.

Железная коробка размером с пачку сигарет. Запаянная. Покрытая инеем, будто ее специально заморозили.

— Витька! — завопила Светлана так, что с ближайшей березы слетели вороны. — Витька, тут… Тут что-то пищит!

Виктор, спавший у подъезда на трубах отопления, свалился в сугроб, но сразу побежал к жене. Вместе они разбили коробку молотком (украденным когда-то со стройки).

Внутри оказалось Существо.

Маленькое. Голое. С прозрачной кожей, сквозь которую виднелись синие жилки. Оно даже не пищало – только слабо шевелило розовым ртом, будто пробуя на вкус собственную смерть.

— Крыса… — прошептал Виктор.

— Урод… — добавила Светлана.

Но руки у обоих тряслись.

Все чудеса на свете происходят в течение трех дней. Этот гуманный поступок не был исключением. В первый день Светлана, забыв про водку, бегала по подъезду: «Молока! Ради Бога!». В денадцатой квартире дали. Там всегда делились хлебом и молоком. Там жили молодая женщина и мальчик. Жили небогато, но делились.
Виктор соорудил «гнездо» из своей засаленной шапки и грел дыханием. Крысенок не ел – пришлось капать молоко прямо в рот пипеткой, украденной когда-то из поликлиники.

День второй мало отличался от первого. Супруги не пили. Впервые за пять лет. Светлана выменяла на рынке кусок сала, отдала последние простенькие сережки. Виктор поймал вора, пытавшегося стащить коробку с Крысиным младенцем: «Не трожь, паскуда, доцу!» — орал он, размахивая над парнишкой мокрым веником.

День третий всех удивил. Существо открыло глаза. Голубые, блестящие. Человечьи. Оно съело крошку хлеба, замоченную в молоке. Светлана заплакала: «Жить будет, мерзавчик».

На боку банки красовался штамп: «Ин-т биокибернетики. Обр. 12-К. Утилизация»

— Научники, — хрипел Виктор, тыча грязным пальцем. — Мутантов плодят да выбрасывают…

Светлана, вдруг осмелев, понесла коробку в милицию.

— Вам бы, гражданка, лечиться, — сказал участковый, брезгливо отодвигаясь.

Коробку они оставили – «на всякий случай». А Крысенка назвали Леди.

Потому что: она ела из блюдца, не роняя крошек; умывалась лапками, как котенок; спала, завернувшись в тряпочку, будто в шелковое одеяло. И когда через месяц ее белая шерсть засияла, как первый снег, Виктор сказал странную вещь:

— Это ж ангел нам дан… На то, чтобы не свихнулись совсем…

Светлана лишь кивнула.

Иногда ночью Леди вставала на задние лапки перед закопчённым зеркалом в прихожей и что-то чертила на нём коготком. Утром Светлана стирала эти странные знаки – то ли буквы, то ли формулы...

А Леди… Леди смотрела на них своими бездонными глазами и, кажется, помнила. Помнила железный холод. Помнила, как двое пьяниц отдали за нее последнее.

И потому – всегда возвращалась к ним из своих экспедиций. Осталась.

И крысят заводить не торопилась. Боялась последствий экспериментов.

Дэн сидел на перилах четвертого этажа – своего бывшего дома. Поза опасная, почти вызывающая, но для призрака падение не страшно. Он ждал Женьку. Не хотелось заходить в пустую квартиру, где каждый угол напоминал о прошлом.

Рядом, на выщербленном подоконнике, устроился Бякин. Хомяк сосредоточенно возился с запасом еды, который он, как всегда, набил за щеки. Но сегодня что-то пошло не так – зерна кукурузы то и дело выскальзывали из его маленьких лапок, весело скакали вниз по ступенькам.

— Опять! — пискнул Бякин, наблюдая, как очередное зернышко катится вниз. — Лапы – как у пьяного енота!

Дэн лишь вздохнул. Мысли о Женьке, которая сейчас либо засиживается на подработке, либо бесцельно бродит по улицам, портили ему настроение. Он представил ее – ссутулившуюся, бредущую под дождем – и внутренне сжался.

Бякин, заметив печаль друга, достал из защечного хранилища самое крупное зерно и протянул Дэну:

— Налетай! Свежайшее!

— Нет, спасибо, — призрак покачал головой. — Не голоден.

— Да ладно! — настаивал хомяк, придвинувшись ближе. — У меня еще целый склад! Не жмотничаю!

Дэн хотел было снова отказаться, как вдруг...

Скрипнула дверь квартиры номер четырнадцать. На пороге появилась Ольга Васильевна – соседка и хозяйка Мартына. Ее седые волосы были уложены в привычную строгую прическу, а осанка выдавала былую стать.

— Ты здесь? — прошептала она громко, озираясь по сторонам.

Не раздумывая, Дэн подхватил Бякина (благо, призраку это не составляло труда) и юркнул в свою квартиру. Хомяк лишь успел пискнуть:

— Эй, а зерно-то моё...

Притаившись за дверью, они наблюдали в глазок. Ольга Васильевна стояла посреди площадки, нервно поправляя воротник старенького, но аккуратного платья. Казалось, она кого-то ждала.

И вот – стремительный белый силуэт мелькнул на лестнице. Леди! Она остановилась перед соседкой, грациозно сложив лапки. Ее белоснежная шерсть контрастировала с грязными стенами подъезда, а взгляд...

Дэн замер. Взгляд Леди был необычайно мягким, почти человеческим. Она смотрела на Ольгу Васильевну с таким пониманием, будто знала все ее тайны.

— Пришла... — прошептала соседка, в ее голосе прозвучали нотки, которых Дэн никогда раньше не слышал.

Бякин, забыв про потерянные зерна, прижался к глазку:

— Ой, что-то будет...

Дэн прильнул к дверной щели, не веря своим глазам. Ольга Васильевна – та самая строгая соседка, которая даже мусор выносила в перчатках и шляпке – сейчас кокетничала с белой крысой, как девица на первом свидании.

Леди восседала на импровизированном «троне» из сложенного вчетверо махрового полотенца (явно украденного из ванной комнаты). Перед ней расстилалась льняная салфетка с вензелями «ОВ» — должно быть, последний relicт былой роскоши.

В меню для крысы-аристократки и ее подруги на сегодня были:

– Перепелиные ножки (аккуратно отделенные от косточек);

– Мидия в соусе, где угадывались нотки трюфеля и грецкого ореха;

– Каперсы на «ножках» — каждый подан щипцами для сахара;

– Канапе с раковой шейкой, украшенное веточкой укропа.

— Вы опять меня балуете! — Леди прикрыла мордочку лапкой, точно светская дама – веером.

Дэн ущипнул себя за руку (бесполезно – призраки не чувствуют боли).

— Она, что, понимает крысиную речь?! — прошептал он Бякину.

Хомяк, висящий на шторке глазка, как обезьянка на лиане, фыркнул:

— Не-а. Они просто... — Он крутанул пальцем у виска. — ...На одной волне. Может, в прошлой жизни обе были французскими куртизанками?

— Что ты такое говоришь?! — Дэн чуть не упал в обморок. — Какими еще куртизанками?!

— Французскими! — равнодушно жуя, ответил Бякин.

Тем временем Ольга Васильевна доставала арсенал из сумочки: влажные салфетки «Лавандовый сон», спрей для рук «Фуксия-экстаз», крошечный флакон «Мохито-мания» (образец из журнала).

— Запомните, дорогая, — важно декламировала соседка. — В этом сезоне в моде страдания в сиреневых тонах. А вот эти розовые... — она брезгливо сморщилась. — Для тех, кто еще верит в любовь.

Леди кивнула, взяв салфетку. Их смех – писклявый и дребезжащий – слился в странный дуэт.

— Ах, если бы ты согласилась! — внезапно всхлипнула Ольга Васильевна. — Мы бы продали эту клетку с призраками! Улетели бы в Венецию! Ты кушала бы канапе на площади Сан-Марко, а я... — ее голос сорвался. — Я бы снова начала играть на пианино.

Леди замерла. Ее розовые лапки сжали край салфетки. В воздухе повисло что-то большее, чем запах лаванды – аромат мечты.

Леди замерла, опустив изящную мордочку. Хвост нервно подрагивал, вычерчивая на пыльном полу загадочные узоры.

— Мне нужно подумать, — наконец произнесла она, поднимая глаза к Ольге Васильевне. Взгляд белой крысы был невероятно человеческим – в нем читались и грусть, и нежность. — Это не простое решение.

Ольга Васильевна всхлипнула, достала из рукава огромный клетчатый платок.

— Я буду ждать! — пробасила она, громко сморкаясь. — Ты моя последняя надежда... После Сигизмунда... — Голос ее сорвался. Пальцы дрожащими движением потянулись к медальону на шее. Там, за слоем позолоты, прятался портрет усатого любимца. Того самого кота, что теперь смотрел на них с портрета над пианино.

Леди мягко коснулась лапкой мокрой от слез щеки женщины:

— Не стоит так убиваться. Все наладится.

— Если ты откажешь... — Ольга Васильевна вдруг схватила Крысиную лапку, сжала. — Я... Я умою руки! В прямом и переносном смысле!

Леди аккуратно освободилась, но голос ее оставался теплым:

— Всему свое время, дорогая.

За дверью Дэн и Бякин переглянулись.

— Это что вообще было? — прошептал призрак.

Хомяк вздохнул, почесывая пузо:

— Любовь, дружище. Или безумие. Или и то, и другое.

Бякин знал много историй на эту тему. Он знал, что Леди принесла Ольге Васильевне потерянную сережку ровно через день после смерти Сигизмунда. Женщина тогда впервые за месяц вышла из квартиры и улыбнулась. Бякин чувствовал, что Мартын воет за дверью не просто из ревности. Рыжий толстяк помнил истории с Сигизмундом и догадывался: Ольга Васильевна ищет в Леди замену. Утраченной любви.

Эх-хе-хе, да что там говорить! И сам Бякин когда-то был влюблен. А кто не был? Но когда увидел, как Шрам, циничный и колючий, приносит Леди тайком лепестки роз, отступил. «Баба дружбу не сломает!» — сурово решил он.

— Шрам сейчас на крыше, — пробормотал Бякин. — Он всегда там, когда они встречаются. Прячется. Боится, что не выдержит и вцепится Ольге Васильевне в ее дурацкую прическу.

Дэн открыл рот, но хомяк резко поднял лапку:

— Нет! Не спрашивай, как давно это длится. Не спрашивай, почему никто не остановил. — Он нервно надул щеки. — Любовь – она как этот твой проклятый камень в груди: пока не тронешь – болит, а тронешь – вообще кошмар.

Свистнув для храбрости, Бякин юркнул в щель под дверью. Его последние слова повисли в воздухе:

— А я не играю в эти игры. Мне бы зерна добыть да щеки набить.

Шрам сидел на самом краю крыши, свесив лапы в темноту. В зубах у него болтался мокрый окурок – он вытягивал из него последние капли никотина, будто пытаясь выкурить саму боль. Его хвост методично стучал по ржавому парапету, отсчитывая секунды до очередного приступа кашля.

— Пришел посмеяться? — голос Шрама напоминал скрип несмазанных качелей. Он сплюнул жеваный табак себе под лапы, где уже образовалась маленькая коричневая пирамидка из окурков.

Дэн осторожно присел рядом. Внизу, из приоткрытого окна квартиры номер четырнадцать, выползали звуки старого фокстрота. Ольга Васильевна снова включила ту самую пластинку – «Любишь – не любишь...». Иголка прыгала на царапинах, и голос временами срывался на писк, будто кто-то душил певицу.

— Но как же так? — Дэн сжал кулаки, чувствуя, как камень в его груди нагревается от чужой тоски. — Почему ты просто…

— Заткнись! — Шрам резко повернулся. Его левое ухо – то самое, с рваным краем от давней драки – нервно подергивалось. — Леди – любовь всей моей проклятой жизни, пацан. Не та, что приходит и уходит. Не та, про которую забываешь, как её зовут к утру. — Он ткнул себя когтем в грудь, где под грязной шерстью бешено колотилось сердце. — Здесь. Навечно.

Ветер донес запах лаванды и чего-то ещё – возможно, дорогих духов, которые Ольга Васильевна берегла для особых случаев. Или слез.

Дэн впервые разглядел Шрама по-настоящему. Не бойца, не циника, а существо с потрёпанной шкурой и глазами, в которых стояла вся боль этого мира:

— А ты?..

— А я? — Шрам оскалил жёлтые зубы в подобии улыбки. — Я – тот, кто ждёт под её дверью. Кто носит в зубах объедки с её стола. Кто воет на луну, зная, что она сейчас в чьих-то других лапах. — Он резко вдохнул, и его бока затряслись. — Она как этот чёртов ветер. Можно поймать в лапы, прижать к животу... А она всё равно утечёт. Потому что дует не для тебя. Для всех.

Где-то внизу хлопнула дверь. Леди вышла во двор – белое пятно в темноте. Она села на качели и начала раскачиваться, пробуя оторваться от земли.

Шрам замер. Его зрачки расширились, вобрав в себя весь лунный свет.

— Вот видишь, — прошептал он. — Она сейчас думает о том, чтобы уйти с Ольгой. О море. О музыке. О чём угодно... Только не обо мне. — Коготь впился в жесть парапета, оставляя царапины. — И я должен это выдержать. Потому что если она хоть раз обернётся... Если хоть раз взглянет на эту крышу...

Леди не обернулась. Качели скрипели, цепи звенели, а Шрам сидел неподвижно, превращаясь в ещё одну тень среди теней.

— Взрослая любовь, малыш, — хрипло произнёс он наконец. — Это когда ты готов сдохнуть, но отпускаешь. Потому что её счастье – единственное, что ещё связывает тебя с этим говённым миром.

Он швырнул окурок вниз. Тот пролетел мимо Леди, оставив на секунду красную черту в темноте, и погас. В луже.

— Шрам… — начал Дэн.

— Заткнись! — Крыс внезапно взорвался, срываясь на крик. — Ты что, думаешь, я не знаю? Что она там, внизу, решает, ехать ли ей с этой сумасшедшей старухой? Что они уже билеты смотрели в интернете? Венеция, туды их в качель! — Он швырнул новый окурок в темноту, и тот рассыпался искрами. — Я всё знаю! Каждый их разговор, каждую их встречу! Я же крыс, черт возьми, слышу сквозь стены!

Его грудь ходила ходуном, когти впились в жесть парапета. Глаза влажно блестели в темноте, как мокрый асфальт после дождя.

— Она... — голос Шрама внезапно сломался. — Она приносит мне кусочки сыра после их ужинов. Знаешь? Эти их дурацкие деликатесы. Кладет у моей норы. Будто... Будто извиняется. — Он фыркнул, но это звучало как подавленный всхлип. — А я эти куски не ем. Храню. Вот, смотри...

Шрам полез за пазуху и вытащил тряпочку, развернул её трясущимися лапами. Там лежали: засохший кусочек бри, крошечная раковая шейка, даже серебряная обертка от шоколада – всё аккуратно сохраненное. Почти музейные экспонаты.

— Идиот, да? — прошептал он. — Храню как дурак. Будто это не объедки, а... — Он не договорил, только сжал тряпку в комок.

Внизу скрипнули качели. Шерсть Леди светилась в лунном свете, как тот самый первый снег, который выпал в день, когда Шрам впервые её увидел.

— Знаешь, как мы познакомились? — вдруг простонал Шрам, не отрывая глаз от фигурки внизу. — Она тащила кусок колбасы в три раза больше себя. А я хотел отобрать. Ну, крыса как крыса. А она... — он хрипло рассмеялся. — Она дала мне по морде и сказала: «Если хочешь есть – работай». И знаешь, что я сделал? Я принес ей кольцо. Украл у пьяницы с третьего этажа. А она рассмеялась и сказала: «Ну что ж, партнер».

Шрам замолчал. Где-то вдали пролетела ворона, тень её крыльев скользнула по крыше.

— А теперь... Теперь она уйдёт. И я... — его голос сорвался на самой высокой ноте. — Я даже злиться не могу. Потому что понимаю. Потому что вижу, как Ольга её гладит, как смотрит на неё... Так же, как я. Как все, кто когда-либо её встречал. Ветер. Не для тебя. Дует, радуется, движется. Не для тебя. Для всех.

Леди внизу внезапно остановила качели. Подняла голову. Шрам замер, его сердце пропустило удар. Но она просто поправила шерсть лапкой и пошла к подъезду. Не обернулась. Ни разу.

— Вот и всё, — прошептал Шрам. — Конец истории.

Он достал из-за пазухи последний окурок, закурил. Дым стелился между ними, как завеса перед чем-то неминуемым.

— Шрам... — начал Дэн.

— Вали отсюда, пацан. Иди к своей Женьке. Пока не поздно. Пока ещё можно что-то изменить. — Он повернулся спиной, его силуэт слился с ночью. — А я... Я подожду тут ещё немного. На всякий случай. Вдруг... — голос оборвался.

Но Дэн не ушёл. Он присел рядом, обхватив колени, и молчал. А Шрам... Шрам вдруг резко встряхнулся, будто сбрасывая с себя тяжёлые мысли, и прохрипел:

— Ладно, хватит ныть. Хочешь историю, пацан? Вот тебе история.

Он швырнул окурок в темноту. Тот падал, сверкая искрами.

— Как-то раз, ещё до всего этого... До Ольги... Леди вдруг решила, что хочет научиться бегать по крышам, как я.

Дэн приподнял бровь.

— Она? Но она же…

— Да, — Шрам усмехнулся. — Она. Та самая, которая обычно предпочитает мягкие диваны и изящные миски. Но в тот вечер... — его голос смягчился. — В тот вечер она подошла ко мне, вся такая решительная, и сказала: «Научи».

И научил.

Сначала она боялась. Первый прыжок – с мусорного бака на пожарную лестницу – чуть не закончился катастрофой. Шрам поймал её за шкирку в последний момент. Они рухнули в кучу старых картонных коробок. Смеясь и ругаясь.

— Ты криворукая кривонога! — рычал он, но в глазах не было злости.

— А ты плохой учитель! — огрызалась Леди, но её хвост вилял.

Потом было ещё много прыжков. Он показывал, как правильно группироваться, рассчитывать толчок, чувствовать ветер. А она... Она училась. Не сразу. Не идеально. Но каждый раз, когда у неё получалось, она оборачивалась к нему – глаза горят, шерсть взъерошена – и он...

Шрам замолчал, сжав кулаки.

— Она была... — он искал слово. — Живая. Вся. Каждая шерстинка. Каждый взгляд. И когда она наконец забралась на ту чёртову трубу, с которой я всегда дразнил её... — голос его дрогнул. — Она не закричала от радости. Нет. Она посмотрела на меня. Просто посмотрела. И я...

Дэн видел, как его горло сжалось.

— Я понял, что проиграл.

Ветер подхватил его слова. Унёс в ночь.

— И что? — осторожно спросил Дэн.

— И ничего. — Шрам резко встал. — Потом был дождь. Потом Ольга. Потом... Всё.

Он закурил снова, но теперь это было похоже на попытку заглушить что-то, что рвётся наружу.

— Но в тот момент, пацан... В тот момент я думал, что мы... — он резко оборвал себя.

Дэн больше не спрашивал. Он понял. Леди не была ветром. Она была полётом.

А Шрам… Шрам так и остался на земле.

— Она же крыса, — наконец выдавил Дэн.

Шрам оскалился:

— А ты – призрак. А Бякин – мячик с глазами. А Ольга Васильевна – ходячий нервный срыв. И что?

Ветер донес запах лаванды, еще чего-то горького и соленого – возможно, печали. Внизу захлопнулась дверь подъезда. Музыка стихла. Остался только ветер, да редкие звёзды над головой. Еще два существа на крыше – одно, которое верило в чудеса, второе – уже перестало.

Но кого-то на этой крыше точно не хватало. И вскоре он появился. Толстый рыжий котик вывалился на крышу, пуская носом радужные пузыри и икая на всю округу. Всегда чистенькая шерстка на груди его висела сосульками от потоков слез и соплей. Разрывающий ночную тишину вопль заставил даже звёзды вздрогнуть.

— Она! — кричал Мартын. — Она! Плохая! А я, я – бедный!! — и ревел в голос. Но был не его день. Все живущие на крыше жители уже достаточно настрадались. На сегодня. Поэтому, как только Мартын, рыдающий и сопящий, успел подняться на крышу, на него обрушилось два силуэта. Один лохматый и пахнущий табаком, другой прозрачный, но от этого не менее цепкий.

— Опять?! — завопил Шрам, впиваясь когтистыми лапами в его плечи. — Опять ты сюда приполз, чтобы ныть, что тебя никто не любит?! Да я тебя сейчас сам скину вниз, идиот!

— Шрам, не души! — засмеялся Дэн, обвивая Мартына с другой стороны. — Он же и правда думает, что Ольга его бросит!

— Да как она сможет тебя бросить, если ты ей как родной человечек?! Или как рука, или нога ее, третья! — Шрам тряс его так, что зубы стучали. — Да Сигизмунд не нужен ей совсем. Ты её сокровище, ты ей нужен!

— Но она… Она всё равно вспоминает его… — всхлипнул Мартын, но его голос уже дрожал не так сильно. И слезки сразу начали подсыхать. А глазки с интересом заблестели.

— Ну и что?! — Дэн вскочил перед ним, размахивая руками. — Его вспоминает, а с тобой живет. Мучается, между прочим. Потому что, извини, бро, но что ты, что мама твоя – не простые кошки. Вы кошки особенные, трудно уживающиеся. Загадочные, внеземные!

— Ты действительно так думаешь? — уже совсем успокоено и даже улыбаясь, переспросил Мартын. — Уверен?

— Да-а-а!! — заорал Дэн, схватив этого милого нытика

— А если она тебя не зовет – ты приплывай сам! — заорал Шрам и вдруг рванул Мартына за лапу, заставляя его кружиться под звёздами. — Ты думаешь, она тебя не любит?! Да я тебе сейчас докажу!

И он запел. Громко. Ужасно. На мотив чего-то, что когда-то могло быть песней.

(Крыс, загадочно!)

Куплет 1:

«Мы – те, кто бежит по проводам,
Чей дом – между звёзд и трубных дыр!
Нас ветер гонял, били в рёбра дожди –
Но крыша – наш храм, мираж впереди!

(Дэн, как эхо, прозрачно и звонко)
Пред-припев:
А если сверху посмотреть –
Весь мир в квадратах как тетрадь...
Но мы не в клетке – мы в полёте,
Нам некуда бежать!

(Очень фортиссимо!)
Припев:
Все они врут (врут, врут)!
Сердце – бронежилет!
Если в дверь не зовут –
Значит, ломись в ответ!

(Мартын, надрывно, но с ухмылкой)
Куплет 2:
Пусть ищут внизу «нормальных» путей,
Мы – искры над серой плитой!
Крыша – семья, кто скажет «нельзя»?
Рифмы – наш рулевой!

(Шрам матерится, но трогательно)
Бридж:
— Пацан, ты чё, рехнулся? Это ж... (кашляет)
…Ладно. Зато вместе. Понимаешь? Вместе.

(Все вместе, падая на колени с разбега, в крик)
Финал:
Все они врут (врут, врут)!
Сердце – бронежилет!
Если в дверь не зовут –
Значит, ломись в ответ!

Все ломиться будем, пацаны! Эгей!

(Тихо, на фоне завывания ветра)
Последняя строчка (Дэн шёпотом):
...А потом звоним Женьке.

Если Ольга Васильевна спросит – «это не мы, это ветер».

Если она тебя не зовет – ты приплывай сам!

Пусть она будет с другим – Счастье тебе отдам.

Кто сказал, ты не любим? – Точно, совсем дурак!

Завтра будешь своим – Ты и последний враг.

Злоба людская – тлен – Все они просто врут.

Быстро, ты, встал с колен! – Мы здесь тебе не Брут!

Все они врут, врут, врут – Счастье свое храни.

Если тебя не зовут – Бросайся в воду, плыви!»

Получилось громко! И даже очень!

Мартын, сначала ошарашенный, потом растерянный, наконец, фыркнул. Засмеялся. И затянул вместе с ними, всё громче и громче, пока их троица не превратила крышу в безумную концертную площадку для всей спящей округи.

Внизу загорались окна.

— Опять этот Мартын! — донёсся чей-то сонный голос.

— Кошачий маньяк!

— Сумасшедший кот!

Но им было плевать.

Потому что в эту секунду они были больше, чем просто крыса, призрак и кот, который боялся, что его не любят.

Они были банда.

Их голоса гремели так, что, казалось, сама луна подпрыгивала в такт.

А когда Шрам в конце обнял их обоих и прохрипел:

— Ну вот. Теперь мы все идиоты. Одинаковые!

Мартын понял – он прав.

И это было прекрасно.

— А теперь тихо! — вдруг прошипел Шрам, прижимая палец к губам.

Внизу уже хлопали рамы, кто-то кричал, что вызовет полицию, а из окна третьего этажа полетел тапок.

Дэн, истерически хихикая, нырнул за вентиляционную трубу.

— Нас спалили! — прошептал Мартын, но в его глазах уже не было слез – только озорные искры.

Шрам оскалился:

— Значит, пора делать ноги.

И трое нелепых теней растворились в ночи, оставив после себя только эхо своего безумного концерта и уверенность:

Их любили. И Вас тоже любят! Всех!

«Если тебя она не зовет. Ты приплывай сам.

Пусть она будет с другим. Счастье тебе отдам.

Кто сказал, ты не любим? Точно, совсем дурак!

Завтра будешь своим. Ты и последний враг.

Злоба людская тлен. Все они просто врут.

Быстро, ты, встал с колен! Мы здесь тебе не Брут.

Все они врут, врут, врут! Счастье свое храни.

Если тебя не зовут. Бросайся в воду, плыви!»