ДАЛЕЕ

Почему же ему так жжет в груди? Приложил руку. Под пальцами – страшный грубый шрам. И отвратительное чувство вмешательства. Теперь он со шрамом на груди, со страшным чужеродным предметом рядом с сердцем. Отчего он даже между мирами должен испытывать такую боль бесконечно?! Кажется, Дэн прокричал это в слух, уж как смог.

— Это камень вины, — откликнулся ему хриплый гортанный голос. — Он останется и будет ранить всю оставленную тебе вечность. Он не отпустит тебя. Ты не сможешь покинуть это место уже никогда. Привыкай. Говорят, что страдание очищает. Ничто не проходит безнаказанно. Бесследно.

Если у призраков могут шевелиться волосы на голове, будьте спокойны – у Дэна они торчали дыбом от ужаса. Он медленно повернулся к источнику звука. На облупленном парапете крыши, прямо перед ним, сидел ворон. Но это была не просто птица.

Огромный. Значительно больше кошки, с размахом крыльев, казалось, способным накрыть Дэна целиком. Его оперение, когда-то угольно-черное, теперь отливало тусклым, выцветшим синим. Подобно старой фотографии, на которой время стерло все краски. Перья взъерошены, местами вырваны, будто птица пережила не одну битву с монстрами. На груди виднелись шрамы – глубокие, затянутые кожей, старые следы от чьих-то когтей или зубов. Каждое движение ворона сопровождалось глухим, металлическим скрежетом, его перья состояли из пластин опасного ржавого, но безумно острого железа. Они бряцали, цепляясь друг за друга тысячами лезвий, готовых в любой момент сорваться и полететь в сторону жертвы.

Но больше всего пугали его лапы. Мощные, покрытые чешуйчатой кожей, они заканчивались когтями. Каждый коготь вроде отточенного клинка. Даже в полутьме они блестели, покрытые тонким слоем льда. Дэн с ужасом представил, как эти когти могут разрывать плоть. Вероятно, делали это уже не раз. Лапы ворона сжимались и разжимались, царапая бетон крыши, оставляя на нем глубокие борозды.

Ворон стоял неподвижно, лишь его глаза – большие, круглые, почти человеческие – следили за каждым движением Дэна. Золотисто-желтые, с вертикальными зрачками, они горели адским огнем, накопленным за долгие годы. В них не было ни злобы, ни ярости, только пугающая, ледяная расчетливость. Он не был просто птицей, скорее существом, которое знало, что такое смерть. И не боялось её. А может, он и был самой смертью.

Дэн попытался отступить, но ноги не слушались. Он был прикован к месту взглядом этих жутких, пронзительных глаз.

— К-кто ты? — прошептал Дэн, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Ворон склонил голову набок, словно оценивал его.

— Я – Страж, — проскрипел он, и звук эхом отозвался в голове Дэна. — Страж таких мест. Страж тех, кто не найдет покоя.

— Я… Я не понимаю, — пробормотал Дэн. — Что происходит? Почему я здесь?

Ворон взмахнул крыльями, и по крыше пронесся порыв холодного ветра.

— Ты мертв, мальчик, — констатировал он. — Ты перешел черту. И теперь находишься здесь. В межмирье. Между жизнью и смертью.

— Но… Что мне делать? — Дэн чувствовал, как внутри нарастает паника.

— Жить, — просто ответил ворон, и в его голосе прозвучала ирония. — Жить свою новую прекрасную жизнь. Жизнь призрака.

— Но я не хочу быть призраком! — воскликнул Дэн. — Я хочу вернуться!

Ворон снова склонил голову набок.

— Вернуться? Никуда нельзя вернуться, мальчик. Никогда. Ты сделал свой выбор. Ты спрыгнул с этой крыши. И теперь ты будешь расплачиваться. Недолго. Вечность.

— За что? — Дэн почувствовал, как в груди поднимается гнев.

— За свою слабость, — ответил ворон. — За то, что не нашел в себе сил бороться. За то, что предал тех, кто любил тебя.

Слова ворона, точно ледяные иглы, вонзились в сердце Дэна. Или в то, что теперь было его сердцем.

— Это неправда! — возразил он. — Я… Я не знал! Я не хотел! Я ничего не помню! Наверное, мне было плохо!

— Плохо? — переспросил ворон. — Всем бывает плохо, мальчик. Но не все выбирают смерть. И поверь мне, это очень удобно – ничего не помнить. Но не в этом случае. Нет. Не здесь.

Он сделал шаг вперед. Дэн невольно отступил.

— Теперь ты будешь видеть то, чего не видят другие. Чувствовать то, чего не чувствуют другие. Ты будешь слышать шепот ветра, плач дождя, стоны этого города. Ты будешь видеть горе и боль тех, кто живет в этом доме. Ты узнаешь и почувствуешь страдание каждого, кто любил и потерял тебя! И ты ничего не сможешь изменить.

— Почему? — прошептал Дэн.

— Потому что ты – призрак, — ответил ворон. — Тень прошлого. Эхо упущенных возможностей. Ты больше не принадлежишь этому миру.

— Но… Что я могу сделать? — спросил Дэн, чувствуя, как надежда медленно угасает.

Ворон молчал. Он рассматривал Дэна, как бабочку, приколотую булавкой к доске.

— Ты можешь… Попытаться искупить свою вину, — наконец произнес он.

— Искупить вину? Как?

— Помоги тем, кто еще жив, — ответил ворон. — Предотврати то, что произошло с тобой. Спаси тех, кто стоит на краю.

— Но я – призрак! — воскликнул Дэн. — Меня никто не видит!

— Тебя видят, — возразил ворон. — Тебя видят те, кто умеет видеть. Те, кто чувствует то, чего не чувствуют другие. Твои проводники. Они помогут тебе.

— Но… Почему я? — спросил Дэн. — Почему я должен это делать?

Ворон взмахнул крыльями, и его огромная тень накрыла Дэна.

— Потому что ты – один из них, — проскрипел он. — Ты уже знаешь, что такое стоять на краю. Знаешь, что значит потерять все. Знаешь, что боль никуда не уходит, она становится только сильнее. И будет с тобой. Всегда.

Он посмотрел Дэну прямо в глаза.

— У тебя есть шанс исправить свою ошибку, — каркнул. — Не упусти его.

С этими словами он, лязгая, расправил огромные крылья, тяжело поднялся в воздух и растворился в серой мгле. Дэн остался один на крыше. Он чувствовал себя потерянным и несчастным. Но в глубине души очень хотел, чтобы ворон оказался прав. Тогда у него действительно есть шанс. Искупить свою вину. Спасти кого-то. Найти покой.

Дело было за малым, найти проводников. Всего-то. Внизу, в одном из окон многоэтажки, вспыхнул свет. Дэн вздрогнул, словно его ударило током. Это было окно его квартиры. Там, где он… Жил. Раньше.

Он смотрит. Сквозь мокрое стекло виден был только силуэт матери. Евгения. Его Женька. Так он ее называл, когда хотел поддразнить. Она, смеясь, говорила, что Женька – это какая-то девушка на выданье, а она, вообще-то, Евгения Александровна Береговая, интеллигентка в третьем поколении, серьезный специалист и мать оболтуса. И тут же обнимала его, целуя в макушку.

Сейчас она стояла у окна, обхватив себя руками. Дэн видел, как она что-то делает на подоконнике. Сначала он не мог понять, что именно. А потом увидел. Свеча. Она зажгла свечу и поставила ее на окно. Сердце – или то, что от него осталось – сжалось от боли. Он знал, что это значит. Их традиция. Когда ему становилось страшно, не мог уснуть или за окном гремела гроза, она зажигала свечу и ставила на окно.

«Чтобы тебя не нашла тьма, — шептала она. — Чтобы ты знал, что я рядом».

Дэн закрыл глаза. Воспоминания. Они нахлынули на него, и сразу камень в груди заворочался, задавил, заболел. Но он все равно не мог остановиться. Только когда становилось уже невыносимо больно, прижимал руку к груди и кренился на бок, к холодной крыше. Как будто она могла принести облегчение. Спасти его.

Вот он маленький, лет пяти, сидит у Женьки на коленях, она читает ему сказку про рыцаря и злого дракона. Ему страшно. Он боится дракона, прячется у нее под мышкой. А она смеется и говорит, что дракон – это метафора, что бояться нужно не драконов, а собственной трусости.

Вот он уже подросток, лет тринадцати, слушает в наушниках Nirvana, а она делает вид, что не слышит, хотя наверняка ей режет слух эта какофония звуков. Потом она подходит к нему, снимает наушники и говорит: «Знаешь, Данилка, а я в твоем возрасте слушала Led Zeppelin. Тоже ничего ребята». И они вместе смеются.

Вот он уже почти взрослый, пятнадцатилетний, рассказывает ей про книгу «Автостопом по галактике», про полотенце и ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего остального. Она слушает его с горящими глазами, а потом говорит: «Знаешь, Данила-мастер, а ведь Дуглас Адамс гений! Он научил меня относиться к жизни с юмором, даже когда все идет к чертям наперекосяк».

Она всегда была такой. Хохотушка и насмешница. Душа компании. Легкая на подъем. Умела радоваться жизни, даже когда жизнь подкидывала ей лимоны. Она умела находить свет даже в самой темной ночи.

А он… Он предал ее. Он оставил ее во тьме. Беззащитную. Страдающую. Одну. Дэн открыл глаза и посмотрел на окно. Евгения все еще стояла там, у свечи. Он видел ее лицо. Красивое, измученное, заплаканное, но все еще его, самое любимое. Всегда казалось, что она выглядит намного моложе своих сорока пяти лет. Может быть, потому что она умела радоваться жизни. Может быть, потому что она любила его.

Отец… Он ушел из семьи, когда Дэн был еще совсем маленьким. Звонил изредка, поздравлял с днем рождения, присылал какие-то деньги. Но настоящего участия в его жизни никогда не принимал. Дэн злился на него, обижался. Считал его трусом и предателем.

А Женька… Она заменила ему и отца, и мать. Она работала на двух работах, чтобы он ни в чем не нуждался. Поддерживала его во всех начинаниях. Верила в него, даже когда он сам в себя не верил. Он любил ее больше всего на свете. Но никогда не умел это говорить. С ней он всегда был таким стеснительным, замкнутым, неумеющим выражать свои чувства.

Сейчас жалел об этом. Больше всего на свете. Он хотел крикнуть ей: «Женька!». Но знал, что она не услышит. Он призрак. Тень прошлого. Эхо упущенных возможностей.

Вспомнил их любимые песни. Nirvana, Radiohead, Linkin Park… Он слушал такую мрачную музыку, а она никогда не жаловалась. Просто говорила: «Главное, чтобы тебе нравилось, Данила».

Он вспомнил книги, которые они читали вместе. «Автостопом по галактике», «Sapiens», «Нейромант»… Она очень поддерживала его увлечение книгами, даже когда он читал всякую «чернуху» и «киберпанк».

Он вспомнил Лену, девочку с красными пандами с пятого этажа. Она была в него влюблена, а он… Боялся признаться себе в том, что она ему тоже нравится. Он боялся любви. Боялся всего на свете. А теперь у него уже и не будет ничего. Вообще ничего.

И вот теперь он здесь. Призрак на крыше. А Женька там, внизу, зажигает свечу, чтобы его не нашла тьма.

Дэн закрыл глаза, лег на холодную крышу своим истерзанным боком. Он не знал, могут ли призраки плакать. Но он плакал. О потерянной жизни, несбывшейся любви, о своей матери.

Он дал себе слово, что сделает все возможное, чтобы помочь ей пережить весь этот кошмар. Доказать ей, что он не пропащий. Что любит ее. Он рядом. Теперь целую вечность.