Глава 8. Загон

Вельд вернулся через два часа после полуночи и принес веревку.

— Западное крыло, — сказал он, разматывая моток прямо на полу. — Там срез, там нет постов, потому что там нечего охранять. Три пролета старой лестницы висят до сих пор, дальше обрыв в восемнадцать саженей, но по вьюну можно спуститься, если не спешить. Внизу козья тропа на восточный склон. К рассвету будешь у загона.

— Почему вы это делаете?

— Потому что у меня осталось два способа, — сказал Вельд, не поднимая головы. — Первый: пойти к Тейну и сказать, что я передумал. Он меня выслушает, согласится по всем пунктам и все равно вытащит костыли, потому что я не предложу ничего взамен. Второй: выпустить отсюда единственного человека, который может предложить взамен хоть что-нибудь.

Он затянул узел и подергал.

— Я не знаю, что ты можешь, — сказал он. — Я знаю, что Тейн знает, что ты можешь, и оттого держит тебя под ключом.

В коридоре ждала Ася.

Она была без плаща, в дорожной куртке, с копьем и мешком, и по тому, как она стояла, было ясно, что уговаривать ее бесполезно.

— Не начинай, — сказала она.

— Тебя повесят.

— Меня не повесят, меня отдадут в скобу, у нас так, — сказала Ася. — Пошли.

Западное крыло было мертвым.

Они шли по коридорам, где потолок кончался и начиналось небо, где пол проседал и хрустел, где из стен рос черный вьюн толщиной в руку. Здесь триста лет никто не жил, и триста лет никто не убирал: под ногами лежала труха от мебели и битая посуда, и один раз Родион наступил на что-то, что хрустнуло не как посуда.

На последнем пролете их встретил Гурт.

Он стоял внизу лестницы, у самого среза, где ветер задувал внутрь здания, и держал в руке фонарь. Не обнажив оружия.

Ася вскинула копье.

— Опусти, девочка, — сказал Гурт. — Опусти, а то уроню фонарь, и мы тут все переломаем ноги в темноте.

— Отойдите, — сказал Родион.

— Отойду. — Гурт не двинулся. — С одним условием.

— Каким?

— Возьмешь меня, — сказал Старший.

Родион не сразу нашелся.

— Куда?

— Туда, куда ты пойдешь. — Гурт поставил фонарь на ступень. — Ты бежишь не в лес, парень, я на тебя девять дней смотрел. Ты бежишь к чаше. И когда ты туда придешь, у тебя будет сто пятьдесят человек, которые не умеют строиться, не умеют идти в ногу, не умеют держать дистанцию и все до одного побегут при первом выползне. — Он развел руками. — А я это умею. Одиннадцать лет умею. Больше я, честно говоря, не умею ничего.

— Вы их гнали в чашу.

— Гнал, — сказал Гурт. — Каждые три дня. Считал вслух и гнал. — Он поднял фонарь. — И теперь я хотел бы попробовать другое, потому что старое у меня, кажется, кончилось.

Он посторонился.

— Вьюн держит до третьей связки, дальше он гнилой, — сказал он. — Идите правее, там карниз. Я догоню к утру, мне сперва надо кое-что вынести со склада.

Спускались долго и с матом.

Ася сорвалась один раз и повисла на руках, и Родион не мог ей помочь ничем, кроме как схватить за запястье, и потом у нее два дня оставались синяки от его пальцев.

Козья тропа вывела их к дороге, когда небо на востоке стало сизым.

Загон открылся из-за поворота: серые стены, ворота, вышки. Сверху, с дороги, было видно, как в нем строятся.

— Рано, — сказал Родион. — Клин выходит на рассвете.

Они пришли к самым воротам.

Родиона узнали сразу.

Он понял это по тому, как замолчал двор. Полторы сотни человек стояли в неровном строю, и рядом ходили двое конвойных с копьями, и все они одновременно повернули головы, и в наступившей тишине стало слышно, как скрипит на ветру створка.

А потом кто-то в третьем ряду сказал:

— Гаситель.

Слово пошло по двору, как круги по воде.

— Это он. Это из-за него у Кривого свеча села на подходе. Он мимо прошел, и села.

— Пустой пришел.

— Гони его, пока не встал в строй!

Толпа шевельнулась. Не бросилась, а именно шевельнулась, как шевелится вода перед тем, как пойти волной, и Родион вдруг понял, что боится этих людей гораздо больше, чем боялся Тейна.

Ася шагнула вперед и опустила копье.

— Убери, — сказал ей Родион.

— Они тебя разорвут.

— Пусть.

Он вышел на середину двора, один, и поднял руки, чтобы видели пустые ладони.

— Да, — сказал он громко. — Я гашу свечи. Кто стоит ближе трех шагов, у того сядет камень. Это правда, я это не отрицаю и прощения не прошу, потому что я этого не выбирал.

Двор молчал.

— Меня зовут Родион Забродов, — сказал он. — Не 0999. Забродов. У меня есть сестра, ее зовут Маша, ей семнадцать. Я не помню ее лица, оно у меня стерлось три дня назад, и это тоже правда.

Он опустил руки.

— Я пришел сказать вам две вещи, — сказал он. — Первая: вас гоняют в чашу не для того, чтобы удержать Разлом, а для того, чтобы он ел помедленнее. Вы его корм, и это знают все наверху, и знают давно. Вторая: через сутки магистр Тейн разомкнет шов над северной губой, и перед этим он вынет из шва двести сорок девять костылей, а в каждом костыле сидит живой человек в сознании.

Двор молчал по-прежнему, но тишина стала другой.

— Я вам не вождь, — сказал Родион. — Я вам вообще никто. Я могу только одно: ходить там, где вы не можете. Багровое меня не берет. Выползни меня не видят. Я это проверил один раз и не знаю, работает ли оно на других.

Он посмотрел на строй.

— Так что я иду сегодня в клин, — сказал он. — Впереди. Без свечи, у меня ее и не бывает. Кто пойдет за мной вплотную, у того погаснет камень, и я не знаю, чем это кончится. Кто пойдет как всегда, тот пойдет как всегда.

Он повернулся и пошел к воротам.

Позади не двинулся никто.

Потом от стены отделился человек и пошел следом.

Сотый шел, засунув руки за пояс, и на шее у него не было ничего.

— Ты понимаешь, — сказал он, поравнявшись, — что тебя сейчас слушали полторы сотни человек, из которых сто сорок девять решили, что ты сумасшедший.

— А ты?

— А я решил, что ты сумасшедший и что мне без запаса все равно конец, — сказал Сотый. — Так что разница между нами невелика.

Ворота открыли в четверть седьмого.

Клин вышел на дорогу: сорок один человек, двое конвойных и в голове Родион, у которого не было ни свечи, ни кольчуги, только чужой меч, который ему вернул Гурт, догнавший их на полдороге с двумя мешками за спиной.

Гурт шел справа и считал вслух, как всегда.

— Держать десять шагов от него! — рявкнул он на середине спуска. — Десять, я сказал! У кого сядет камень, тот сам виноват, я предупредил!

Внизу, на стеклянистом дне, ждало то же, что всегда.

Багровый пар стелился по земле, лип к людям, лез в горло. Свечи начали мигать розовым уже на пятой сотне шагов. Первые выползни вышли из марева, как выходят из-за угла, сразу и близко.

И тогда Родион сделал то, зачем шел.

Он вышел вперед. Он встал между тварями и людьми, один, без всего, и открыл в себе то, что открывать было нельзя.

Не настежь. Он учился девять дней и научился хотя бы этому: не настежь, а на щель.

Пар вокруг него отступил.

Не на две ладони, как раньше. Круг чистого воздуха развернулся на десять шагов, потом на двадцать, потом остановился, дрожа по краю, будто внутри стояло другое давление.

Свечи в этом круге погасли все разом.

— Стоять! — заорал Гурт. — Стоять, я сказал! Не бежать!

Люди стояли.

Выползень вошел в круг, и с ним произошло то, что произошло тогда в воронке. Он дернулся, потерял направление, качнулся вбок. Он не видел. Внутри круга для него не было ничего: ни света, ни искр, ни живых. Пустое место в две сотни шагов поперек.

Он прошел через строй, задев человека плечом, и человек упал, и остался жив, потому что упал просто от толчка.

Второй выползень встал на краю круга и не пошел внутрь.

— Он их не берет, — сказал кто-то в строю очень тихо и очень отчетливо. — Мужики. Он их не берет.

Клин простоял в чаше четыре часа.

Это было немыслимо: обычно клин работал полтора, потому что дольше не держались свечи. Они простояли четыре, и Родион держал круг, и к концу третьего часа у него из носа шла кровь и в глазах плыли темные пятна, а Сотый и Гурт стояли с двух сторон и не давали ему сесть.

Они вернулись перед полуднем.

Из сорока одного вернулось тридцать девять. Двое отбились в самом начале, до того, как встал круг, и их не нашли.

Тридцать девять человек.

Ворота загона были открыты, и в них стояли те, кто не пошел. Они стояли молча и смотрели, как из чаши поднимается колонна, и колонна идет ровно, и в ней столько же людей, сколько ушло.

Никто не крикнул «ура». Никто не бросился обниматься.

Просто человек из первого ряда, немолодая женщина с номером 0512, вышла вперед, взяла Родиона за плечи, повернула к свету и осмотрела его лицо, деловито, как осматривают ребенка, вернувшегося с улицы.

— Кровь из носа, — сказала она. — Сядь. Голову назад не запрокидывай, дыши ртом.

И тогда двор загудел.

Родион сидел на камне у стены, запрокинув, вопреки указанию, голову, и слушал, как вокруг него первый раз за все эти дни разговаривают громко.

Сотый присел рядом на корточки, аккуратно, в трех шагах, по старой привычке.

— Ты знаешь, что ты сейчас сделал? — спросил он.

— Простоял четыре часа.

— Ты отменил арифметику, — сказал Сотый. — Триста лет она была простая: сорок ушло, десять вернулось. На ней все стоит. Загоны, конвой, счет, цена свечи, все. — Он кивнул на гудящий двор. — А ты пришел и вернул тридцать девять из сорока одного. И теперь эти люди будут думать, и это самое опасное, что с ними случалось за всю их жизнь.

Гурт подошел, сбросил с плеча мешки и стал их развязывать. Из первого он вытащил связку коротких копий с железными наконечниками. Из второго кольчуги, скатанные в рулоны.

— Со склада, — сказал он коротко. — Числятся списанными.

— Сколько там?

— На восемнадцать человек, — сказал Гурт. — Больше не унес.

Он сел на мешок и вытер лоб.

— Слушай сюда, парень, — сказал он. — Я тебя девять дней возил и один раз с тобой сходил в чашу, и теперь я скажу то, что думаю, а ты решай.

Он оглядел двор.

— Тут сто пятьдесят, — сказал он. — На пяти дорогах пять загонов. В них семьсот двадцать человек, я их считаю каждый месяц, это моя работа. Семьсот двадцать. И до сегодняшнего дня все семьсот двадцать точно знали, что из чаши возвращается один из четырех.

Он посмотрел на Родиона.

— Ты можешь их провести, — сказал Гурт. — Значит, ты можешь их и привести.

Ася подошла к воротам и встала, глядя вниз, на дорогу.

— Родион, — позвала она.

Он поднялся и подошел.

По дороге снизу шел человек. Один, пеший, в сером плаще, и шел он быстро, почти бежал, и полы плаща било по ногам.

Это был Вельд.

Он дошел до ворот, оперся на створку и с минуту не мог сказать ни слова, только дышал.

— Он не стал ждать, — выговорил смотритель наконец.

— Чего не стал ждать?

— Ничего. — Вельд поднял голову, и лицо у него было мокрое. — Он узнал утром, что тебя нет в Цитадели, и отменил всю осторожность разом. Скобы должны были снимать двое суток, от концов к середине, с проверкой после каждой сотни. Он приказал снять их за ночь.

Он оттолкнулся от створки.

— Артель Дуги работает всю ночь при факелах, — сказал Вельд. — Обе смены сразу. К рассвету на северной губе не останется ни одного костыля.