Глава 2. Пустое место

Рассвет в Пределе был цвета остывающего железа.

Разбудил Родиона не свет, а звук: низкий, тяжелый рев рога, от которого дрожали камни во дворе и мелкая пыль сыпалась с потолочных балок. Дверь барака распахнулась, и внутрь вошли двое с копьями, поднимая тех, кто не встал сам, древками под ребра.

— Кто на доске, во двор. Живо.

Во дворе было холодно и мокро. Родион насчитал сорок три человека, и это оказалось точное число, потому что человек в серой форме пересчитал их вслух дважды, тыкая пальцем в грудь каждому.

— Я ваш проводник, — сказал он, закончив. — Можете звать меня Старший. Кто доживет до вечера, запомнит мое лицо. Кто не доживет, тому какая разница.

У него было широкое лицо с перебитым носом и глаза человека, который очень давно не спал как следует. Родион заметил на его левом предплечье, там, где рукав задрался при счете, узкую белую полосу шрама. Такую же, как та, что вздувалась сейчас у него самого. Только очень старую.

— Получаете свечи, — сказал Старший.

Двое с корзинами пошли вдоль строя. В корзинах лежали камни на веревках, серые, невзрачные, размером с крупный орех. Внутри каждого теплилась слабая голубоватая точка.

— Свечу на шею. Не в карман, не в кулак, на шею, — говорил Старший, шагая следом. — Горит голубым, ты живой. Стала розовой, времени у тебя столько, сколько идти до ворот бодрым шагом. Погасла, значит, ты уже покойник, просто пока ходишь. Понятно?

Никто не ответил. Понятно было всем.

Родиону сунули в руку камень. Он надел веревку на шею, и камень лег на грудь поверх куртки, теплый.

И тут же остыл.

Голубая точка внутри дрогнула, сжалась, стала меньше булавочной головки и пропала. Камень в руке Родиона был обычный серый камешек, каких полно на любой обочине.

Родион поднял глаза. Раздатчик уже прошел дальше и ничего не заметил.

— Эй, — сказал Родион. — У меня погасла.

Старший обернулся. Посмотрел на камень, на Родиона, снова на камень.

— Дай другую, — бросил он раздатчику.

Вторая свеча погасла быстрее первой, за два вдоха.

Старший взял камень сам, подержал на своей ладони. Точка внутри разгорелась ровно и спокойно. Он переложил его в ладонь Родиона, и точка умерла.

Что-то мелькнуло на широком лице, и это было не удивление, а скорее узнавание неприятной старой знакомой.

— Пустой, — сказал Старший негромко.

— Что это значит?

— Это значит, что тебе свеча не поможет, и я не стану на тебя тратить третью. — Он повесил камень обратно себе на пояс. — Иди в строй, 0999. Твое дело идти вперед.

Ворота открывались долго и с лязгом, от которого закладывало уши. За ними лежала дорога, широкая, утоптанная тысячами ног, и она шла под уклон, к алой трещине, что висела теперь не у горизонта, а прямо впереди, огромная, как распахнутый шов на боку неба.

Колонну погнали.

Сотый шагал рядом, легко, вразвалку, и на его шее висела свеча, налитая таким густым синим, что рядом с ней остальные казались тусклыми огрызками.

— Держись за мной, — сказал он вполголоса. — Первое правило расходного: не беги вперед, но и не стой. Первых бьют выползни. Последних добивают свои.

— Свои?

— За нами пойдет цепь синих с копьями. Их дело не пускать нас назад. Мы клин. Нас вгоняют в чашу, как гвоздь. — Сотый сплюнул в пыль. — Не думай об этом. Думай о следующем шаге.

Дорога шла вниз. Чем ближе к трещине, тем страннее становился воздух: он густел, звенел в ушах на одной ноте, и дышать приходилось чаще, будто на высоте. Трава по обочинам кончилась. Земля покрылась черной коркой, похожей на застывшую пену, и в трещинах этой корки пульсировал тусклый алый свет, как угли под пеплом.

Тишка шел через два человека впереди и все время оглядывался на Родиона. Родион кивал ему. Кивать было нечем помочь, но парень после каждого кивка на несколько шагов переставал дрожать.

За поворотом дорога вывела их на край.

Родион остановился, и в него тут же уперлось древко сзади, но он все равно стоял еще секунду.

Внизу лежала чаша.

Не поле боя, как он думал. Именно чаша: огромная, почти правильная круглая воронка версты в две поперек, с оплывшими краями, будто кто-то придавил землю раскаленным пальцем и повернул. Дно ее было черное, стеклянистое, в дымящихся ямах. И над самым центром, на высоте птичьего полета, висела трещина.

Отсюда было видно, что она не в небе. Она была в воздухе, отдельно от неба, и небо просто просвечивало вокруг нее серым.

Из трещины тянулись вниз багровые нити. Они шевелились медленно, как водоросли в течении.

— Пошли, пошли! — заорал Старший. — Не музей!

Их погнали вниз по склону.

Первым умер человек с номером 0434, пожилой, с одышкой, тот самый, что вчера в очереди отдал полмиски соседу. Он поскользнулся на стеклянистой корке и упал лицом вниз. Над ним сразу же, будто ждал, сгустился комок темноты, алой изнутри. Старик вскинул свечу над головой, как учили, но камень в его руке уже мигал розовым, а потом моргнул и погас, как задутая спичка.

Крик был короткий.

Темнота втянула его в себя одним глотком, и на черной корке осталось только пятно, темнее самой корки, и оно быстро тускнело.

Родион замер. Сердце колотилось где-то в горле.

— Он… — выдавил он.

— Отдал искру, — спокойно сказал Сотый. — Смотри под ноги. Это все, чему я тебя могу научить бесплатно.

Они пошли дальше.

Родион шел и чувствовал, как что-то не сходится. Багровый пар стелился по дну чаши, лип к людям, к их волосам и одежде, свечи мигали розовым все чаще. А до него пар не доходил.

Он это заметил не сразу, а через сотню шагов. Вокруг него был чистый воздух. Ободок в две ладони шириной, ровный, как круг вокруг фонаря в тумане. Пар подступал и отворачивал.

— Сотый, — сказал он. — Смотри.

Сотый посмотрел. И вдруг схватил его за плечо и отшвырнул от себя на два шага.

— Отойди.

— Что?

— Отойди, я сказал! — Сотый смотрел не на него, а на свою свечу.

Густой синий камень на его шее потускнел. Не погас, но осел, будто из него вынули половину.

— Ты гасишь, — сказал Сотый негромко и очень внимательно. — Ты гасишь чужие искры, парень. Рядом с тобой. Ты хоть знаешь об этом?

Родион не знал.

Он посмотрел на людей вокруг. Тот, кто шел слева от него, поднял свою свечу к глазам и потряс ее, как трясут неисправный фонарик. Камень мигал розовым.

Родион отступил от него. И камень медленно налился обратно голубым.

Внутри стало очень холодно, и это был не страх перед тварями.

— Я убью их, — сказал он. — Просто тем, что рядом иду.

— Теперь понял, — сказал Сотый. — Иди с краю. И не подходи ко мне ближе трех шагов, если хочешь, чтобы я тебе еще чем-нибудь помог.

А потом из алого марева вышли выползни.

Их было трудно назвать зверьми. Вытянутые, будто ободранные силуэты, слепленные из багрового света, и внутри света угадывалось что-то плотное, темное, как косточка в мякоти. Они двигались рывками, слишком быстро для своих размеров, и не издавали ни звука.

Первый ряд дрогнул. Человек пять бросились назад, вверх по склону, и там, наверху, вдоль края чаши уже стояла редкая цепь людей в синих плащах, с длинными копьями, и копья опустились ровно, как на учениях.

Родион отвернулся, чтобы не видеть.

— В яму! — рявкнул Сотый. — За мной!

Они скатились в дымящуюся воронку, и над головами прошла тень. Родион вжался в стенку, глотая горячий воздух. Стенка была теплая и хрустела под лопатками.

— Оружие, — прошипел Сотый, кивая в сторону. — Вон, у мертвяка. Бери. Голыми руками ты покойник.

В нескольких шагах, на краю ямы, лежал убитый. Судя по добротной кольчуге, не расходный, а кто-то из передового отряда. Рядом валялся его меч.

Родион пополз, вытащил клинок из холодной руки. Тяжелый, чужой, с неудобной рукоятью, обмотанной сыромятиной. Он никогда в жизни не держал настоящего оружия, только резак для картона на складе. Стянул с плеч мертвого разорванную кольчугу и натянул поверх куртки. Металл лег ледяной тяжестью и сразу отбил плечи.

И тут одна из тварей нашла их воронку.

Она возникла на краю: багровая, безглазая, с провалом вместо морды. Сотый вскинул копье и ударил снизу вверх, коротко, умело. Наконечник вошел в светящуюся плоть и растворился в ней, как сахар в кипятке. Древко в руках Сотого стало вдруг легким и бесполезным.

Тварь качнулась к нему.

Родион не думал. Он вскочил на колено, вскинул чужой меч и рубанул наотмашь, неумело, страшно, зажмурив глаза.

Клинок прошел сквозь тварь.

И произошло странное. Там, где багровый свет коснулся Родиона, где его должно было сжечь, как сожгло наконечник, свет просто расступился. Обтек его, как вода обтекает камень в ручье. Тварь дернулась, будто наткнулась на что-то, чего не понимала. Отпрянула. Снова качнулась вперед, и снова свет разошелся вокруг Родиона, не тронув ни кожи, ни волос.

— Она тебя не берет, — сказал Сотый. Он забыл про обломок копья в руках. — Почему она тебя не берет?

Родион не знал и этого.

Он ударил еще раз, уже с открытыми глазами, и на этот раз почувствовал под клинком то плотное, что скрывалось внутри свечения. Оно хрустнуло, как скорлупа. Тварь беззвучно осыпалась алой пылью, и пыль эта осела на кольчугу, на камень, на лицо Сотого, и не осела только на Родиона.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки.

— Пусто, — прошептал он, вспомнив слово смотрителя и мертвое стекло кристалла. — Он сказал, пусто. Может, это не значит, что во мне ничего нет. Может, это значит, что меня для них не существует.

Крик наверху заставил обоих обернуться.

Тишка стоял на коленях в двадцати шагах, у самого края воронки, и держал свою свечу обеими руками, прижав ее к груди, как держат птенца. Камень был темный.

Лицо у парня было белое, как бумага, а глаза уже никуда не смотрели. Темнота вокруг него густела и тянулась к нему медленными черными пальцами.

Родион рванулся к нему.

Сотый оказался быстрее.

Один шаг, и он был рядом с парнем. Он не коснулся его, не сказал ни слова. Просто протянул раскрытую ладонь к его груди, и из середины груди Тишки вырвался сгусток голубого света, круглый и живой, как капля.

Тишка вздохнул. Тихо, почти благодарно. И осел набок, погас, как задутая свеча.

Сотый поднес сгусток к своему камню. Камень вспыхнул ярким, налитым синим, а сам Сотый вздрогнул всем телом, будто глотнул обжигающего.

Родион добежал до него и ударил в плечо, разворачивая к себе.

— Ты что сделал?!

— То, что всегда делаю. — Сотый не сопротивлялся и не отводил глаз. Голос у него стал гуще, сытнее. — Он умирал, 0999. Он умер бы через два вдоха, и его искру сожрал бы Разлом. Я забрал то, что иначе досталось бы небу. Я его не убивал. Я его обменял. Это разные вещи.

— А если бы он не умирал?

Сотый долго смотрел на него. Потом улыбнулся, и это была та же голодная улыбка, что и в бараке.

— Тогда это была бы уже моя искра, а не его. Мне хватает чужих. Пока хватает.

Родион отвернулся. Тишка лежал на боку, подтянув колени, и был похож на спящего, только очень легкого, будто из него вынули не только свет, но и часть веса.

И тогда Родион поднял голову и посмотрел на трещину.

Отсюда, со дна чаши, стало видно то, чего не разглядеть было сверху.

Багровые нити тянулись не вниз. Они тянулись вверх. Из воронок, из растворяющихся тел, из самой земли, из того места, где только что лежал старик 0434, и из того, где лежал сейчас Тишка. Тонкие светящиеся ручьи стекались к центру чаши и уходили в трещину, и трещина принимала их, чуть заметно раздуваясь на каждом глотке.

А по краю чаши, там, где чадил черный дым, двигались фигуры в серых плащах. Не с оружием. С теми же черными жезлами, что были при замере. Кристаллы в их руках горели ровным алым, и они поводили жезлами так, будто подправляли что-то, направляли, подгоняли отставшую струйку.

Как пастухи, гонящие стадо в ворота.

— Они не воюют с ним, — медленно проговорил Родион. — Они его кормят. Нами. Мы не гвоздь, который вгоняют. Мы еда, которую подносят.

Сотый молчал. По его лицу Родион понял: тот знал. Догадывался давно. Просто выжить всегда казалось важнее, чем понять.

— Уходим, — хрипло сказал Сотый. — Пока они заняты. На восток, к скалам. Там дым, оттуда нас не видно.

Они поползли прочь от линии, по дну воронок, в черной гари, и Родион тащил за собой чужой меч, потому что бросить его теперь казалось невозможным.

И все это время он чувствовал спиной: трещина повернулась.

Сквозь весь дым, весь крик и весь ужас огромная рана в воздухе смотрела в одну-единственную точку.

На него.