Глава 5. Воронья скала

Утром Родион не смог вспомнить лицо сестры.

Он проснулся на жестком тюфяке в каменной келье под самой крышей Цитадели, полежал, глядя в потолок, и по привычке, выработанной за две ночи, стал доставать из памяти дом. Так делают, чтобы проверить, на месте ли еще то, ради чего терпишь.

Кухня была на месте. Желтый свет над столом, вытяжка, гречка в кастрюле, растянутая толстовка, ноги поджаты на табуретке. Голос был на месте, он даже слышал интонацию, с которой Машка говорила «ну ты серьезно?».

Лица не было.

Не забылось, не расплылось, не потускнело. Именно не было, как не бывает на фотографии, с которой аккуратно вырезали овал. Все остальное на месте, и посреди дыра.

Родион сел. Потом встал. Потом прошел от стены до стены четыре раза и попробовал снова, и снова, и на четвертый раз услышал, что дышит слишком быстро.

Тогда он вспомнил мать.

Мать умерла девять лет назад, и лицо ее он помнил хуже, но помнил: как она щурилась без очков, как поджимала губы.

Лица не было и там.

Он сел на пол у стены, обхватил колени и просидел так, пока в дверь не постучали.

Целителя звали Йохт, он был толстый, лысый и совершенно не боялся.

— Руку, — сказал он, поставив на пол сумку. — Ту, где палец.

Родион показал. На подушечке большого пальца вздулся волдырь с обугленной серединой.

— Дурная работа, — заметил Йохт. — Это сам себе?

— Сам.

— Из тех, кто себе делает, или из тех, кому надо было проснуться?

— Второе.

— Хорошо. — Целитель кивнул. — Первых я лечить не люблю.

Он взял ладонь Родиона в свои и закрыл глаза. Подождал. Открыл глаза. Снова закрыл.

Ничего не произошло.

Йохт отпустил руку, вытер лоб и полез в сумку. Достал склянку с мутной желтой мазью, кусок чистой ткани и деревянную лопаточку.

— Ну вот и посмотрели, — сказал он с интересом ученого, а не с испугом. — Значит, правда. Держи, буду мазать как собаке.

— То есть меня нельзя лечить.

— Тебя нельзя лечить искрой. — Йохт наложил мазь, и она приятно холодила. — Искра идет в тело через свет, который в теле есть, а в тебе его нет, значит, ей не за что зацепиться. Все, что во всем Пределе делается силой, для тебя не существует. Ни срастить кость, ни унять боль, ни остановить кровь, ни согреть зимой, ни удержать голову ясной в дурном воздухе. Останется нож, игла, мазь и терпение.

Он замотал палец тканью и завязал аккуратный узел.

— Полагаю, ты первый за триста лет человек в Пределе, которому важно, чистые ли у хирурга руки, — сказал Йохт довольно. — У меня по этому поводу целая глава в трактате, и никто ее не читал. А теперь дай левое предплечье.

Родион закатал рукав.

Клеймо перестало гноиться, но края его вздулись твердым белым валиком, и четыре цифры стояли на предплечье выпукло и ясно.

— Сойдет? — спросил Родион.

Йохт посмотрел долго.

— Клейма сводят искрой, — сказал он. — За одно занятие, и следа нет. У Старшего вашего свели, к примеру, когда его в форму переводили.

— А у меня.

— А у тебя это на всю жизнь, — сказал целитель. — Мне жаль. Хотя, если рассуждать здраво, тебе теперь предстоит куда более крупная неприятность, чем татуировка.

Он собрал сумку, поднялся и у двери обернулся.

— Я приду завтра, — сказал он. — И послезавтра тоже, если ты будешь жив. Я не из благородства. Мне интересно, как заживает то, что заживает само. Я такого не видел с ученических лет.

Замеряли его до обеда.

Тейн привел в келью двоих служек с ящиками и сам разложил на столе то, что в них было, аккуратно, рядами, как хирург раскладывает инструмент.

Жезлы разных возрастов, от новых, черных с граненым камнем, до старых, оправленных в потемневшее серебро. Шар на треноге. Плоское блюдо с ртутью. Две чаши с водой. Свернутая в трубку полоса тонкой меди. Костяной круг с делениями.

— Я записываю все, — сказал Тейн, — и записываю честно, включая то, что мне не нравится. Это единственная привычка, которая отличает меня от Совета. Садись.

Он замерял четыре часа.

Жезлов лопнуло семь. Шар на треноге треснул пополам с сухим щелчком и залил стол теплой белой жидкостью, пахнущей известью. Ртуть в блюде помутнела и свернулась серыми хлопьями. Вода в обеих чашах осталась водой, и Тейн записал и это.

Медная полоса, развернутая и поднесенная к груди Родиона, выгорела до белого пепла за три вдоха, начиная с ближнего края.

— Хорошо, — сказал Тейн, записывая. — Расстояние в семь вершков. Вчера было пять. Ты растешь.

— Я расту?

— Ты открывался вчера у скал. — Магистр не поднял головы от записей. — Это как открыть кран в стене, к которой ты привык стоять спиной. Второй раз откроется легче, третий еще легче. Через месяц ты будешь гасить свечу через комнату, а через год, полагаю, гасил бы весь этот дом целиком. Года у нас с тобой нет, так что подробностей мы не узнаем.

Он отложил перо.

— Вопрос?

— Почему я гашу камни и жезлы, а людей нет?

— Прекрасный вопрос, я его сам себе задал вчера ночью. — Тейн развернул стул и сел на него верхом. — Потому что искра в живом теле сидит в теле, а не в воздухе. Тело ее держит, как кувшин держит воду. Ты выпиваешь то, что налито в открытую посуду: свечи, жезлы, обереги, скобы. К закрытой посуде ты пока не подобрался. — Он подумал. — Пока.

— То есть со временем.

— Со временем ты, вероятно, сможешь погасить человека, как гасишь свечу. — Тейн сказал это ровно, без всякого нажима. — Не подходи к этому вопросу с чувствами, они тут ничего не решают. Мы с тобой разговариваем о свойствах, а не о вине.

Родион молчал.

— И еще, — сказал Тейн. — Ты каждый раз что-то теряешь. Уже заметил?

Родион поднял голову.

— Заметил, — сказал магистр. — По лицу вижу. Что именно?

— Лица. — Родион с трудом протолкнул это через горло. — Сестры. И матери.

Тейн взял перо и записал.

— Пустое место не бывает пустым просто так, — сказал он, не отрываясь. — Ты держишь в себе дыру, а дыра берет плату тем, что в нее ближе всего лежит. Ближе всего лежит дом. — Он поставил точку. — Я бы на твоем месте записывал. Не полагаясь на память. Бумагу дам.

К вечеру собрался Совет.

Родиона ввели в зал с высоким сводом, и он сразу увидел, что зал этот кончается стеной, которой раньше не было: западная часть свода была срублена, и через огромный неровный проем внутрь смотрело небо, а внизу, далеко-далеко, лежала чаша.

Их было девять человек, все старые, все в зеленом. Зеленые. Те, кого учат годами.

Говорили они недолго.

— Убить, — сказал первый. — Вчера. Пока он не вырос.

— Тело сжечь и пепел развезти по трем рекам, — сказал второй. — Как с тем, первым, и надо было сделать в первый же день.

— С тем, первым, вы этого не сделали, — сказал Тейн.

— Потому и говорим.

Тейн стоял посреди зала, заложив руки за спину, и был, кажется, единственным, кому весь этот разговор доставлял удовольствие.

— Досточтимые, — сказал он. — Позвольте цифры. Триста сорок четыре скобы. Из них выгоревших на сегодня пятьдесят восемь, и мы их не меняли два года, потому что менять не на кого. Три сожжены вчера. Шов пошел на обоих концах. По моим расчетам, сорок дней, и я готов показать выкладки, а вы готовы их не понять.

— Мы прекрасно понимаем.

— Тогда объясните мне, — сказал Тейн, — чем вы собираетесь заткнуть шов после того, как развезете его пепел по трем рекам.

Тишина в зале была долгой.

— Тем же, чем всегда, — сказал наконец старик у окна. — Людьми.

— Людей не хватит, — сказал Тейн. — Не через сто лет, досточтимый. В этом году.

Он повернулся и пошел к выходу, и Родиона повели следом, и последнее, что тот услышал, был сухой голос из угла:

— Ты сам решил, магистр. Мы записали, что ты решил сам.

Ася принесла ужин, когда стемнело.

Она поставила миску на стол, отступила к двери и встала там, держась за косяк, и Родион понял, что она пришла не по приказу.

— Тебе можно тут быть? — спросил он.

— Мне поручено носить. — Она пожала плечом. — Никто не хотел. Я вызвалась.

— Зря.

— Наверное. — Она помолчала. — У тебя правда не работает свеча?

— Не работает.

Ася сняла с шеи свой камень, посмотрела на него и осторожно, будто проверяя лед на реке, шагнула вперед. Один шаг. Второй.

На третьем камень потускнел.

Она замерла и попятилась, и камень налился обратно, и она вдруг покраснела, будто ее уличили в чем-то стыдном.

— Прости, — сказала она.

— Ничего.

— Нет, ты не понял. — Ася держала камень в кулаке. — Я испугалась. Я подумала: он погаснет, и я останусь без ничего, и я испугалась сильнее, чем когда меня в первый раз поставили в цепь на краю чаши. — Она подняла глаза. — Я четыре месяца учусь. Знаешь, что нам говорят в первый день? Что синие держат мир. Что каждый из нас однажды выйдет и заслонит. Я в это верила, Родион. Я до сих пор в это верю, мне просто теперь очень надо, чтобы это оказалось правдой.

— Что такое день Шва?

Она вздрогнула, как от неприличного вопроса.

— Праздник, — сказала она. — В первый день осени. Читают список тех, кто ушел в скобу за год. Вся Цитадель стоит на площади, и с гор приезжают семьи. Матери плачут от гордости, и это не насмешка, они правда гордятся. Мой брат в списке позапрошлого года.

Родион отставил миску.

— У тебя брат в скобе.

— Да. — Ася смотрела в пол. — Он не сдал выпуск. Тем, кто не сдал выпуск, предлагают уйти в скобу вместо возврата в родное сословие. Это не наказание. Это выбор. Ему было девятнадцать, и он выбрал сам, я при этом была. — Она сглотнула. — Я четыре месяца хожу с мыслью, что он там наверху держит небо, и это единственное, что мне помогает вставать по утрам.

— А если бы он там наверху не держал небо? — тихо спросил Родион. — Если бы он просто кормил тварь, чтобы она ела помедленнее?

Ася подняла лицо.

— Не надо, — сказала она.

И вышла, и он услышал, как она остановилась за дверью и стояла там довольно долго.

Тейн пришел за полночь, один, с фонарем.

Он сел на табурет, поставил фонарь на пол и некоторое время молчал, и без служек и приборов был похож на уставшего мастерового.

— Я тебе кое-что покажу, — сказал он и вытащил из-за пазухи сверток.

Это была книга, вернее, тетрадь в потрескавшемся кожаном переплете, и страницы в ней были не бумажные, а из тонко выделанной кожи.

— Протокол первого призыва, — сказал Тейн. — Триста лет. Одиннадцать месяцев ежедневных записей. Я читал ее четыре раза, и после каждого раза мне хочется сжечь Цитадель.

Он не отдал тетрадь, а положил ее на колени и накрыл ладонью.

— Там есть все, — сказал он. — Как мерили. Как гоняли. Как везли сюда. Что делали одиннадцать месяцев, день за днем, и кто именно предлагал что попробовать завтра. И на последней странице, той, что писали уже после, есть одна строчка, ради которой я эту дрянь и храню.

— Какая?

— «Тако же уразумели: разомкнутое пустым замкнуть может токмо пустое, и не силою, а собою». — Тейн процитировал наизусть, по памяти, и было ясно, что он повторял это про себя не раз и не два. — Не силою. Собою.

Он поднял глаза.

— Ты знаешь, о чем я тебя попрошу.

— Догадываюсь.

— Не догадываешься, — сказал Тейн. — Я не собираюсь просить тебя войти в шов. Я не самоубийца и не поэт. Я хочу вещи гораздо более скучной. — Он подался вперед. — Я хочу проверить, работает ли ты как скоба.

Родион не сразу понял.

— Скоба это искра в железе, — сказал Тейн. — Она держит шов, пока горит, а горит она год или два. А теперь представь железо, в котором сидит не искра, а пустота. Она не выгорит. Никогда. Одна такая скоба заменит все триста сорок четыре и будет держать шов, пока стоит мир.

— Я в железе.

— Ты в железе, — согласился Тейн. — Живой, в сознании, с руками и ногами, но привинченный к кромке на веки вечные. Я не буду тебе врать, что это милосердно. Я скажу другое: это работает и это дешево. Одна жизнь вместо восьмисот в год.

Он встал и поднял фонарь.

— Ты, разумеется, откажешься, — сказал он спокойно. — Все отказываются, а потом соглашаются, и я предпочитаю дать людям пройти это самим. Поэтому мы поступим иначе. Завтра на рассвете мы едем на кромку.

— Зачем?

— Затем, что я ученый, а не пророк, — сказал Тейн от двери. — Прежде чем предлагать тебе вечность, я обязан выяснить, держишь ли ты хоть что-нибудь. Возьмешь молот и вобьешь скобу сам, своими руками, как это делают скобари. Пойдешь по кромке, встанешь на губу шва и ударишь.

Он открыл дверь.

— Скобу я тебе подобрал старую, из выгоревших, ее все равно менять, — сказал он. — Сто двенадцатый номер.